одуванчики

      Серёжа с детства любит цветы — он рисовал их простыми карандашами на полях тетрадей, старательно выводил линии в подаренном доброй учительницей альбоме, изучал на уроках биологии и прогулках по городу, останавливаясь у цветочных магазинов и расспрашивая продавцов, обычно с умилением относившихся к его любопытству. Он с нетерпением ждал и гадал, какие цветы появятся у него или его соулмейта — невинно-чистые ромашки, пышные гортензии, ветвистые гипсофилы? Он представлял, как бутоны прорастут, причиняя боль, но ненадолго, совсем на чуть-чуть, просто чтобы указать правильного, своего человека, и тут же пропадут, превратившись в символ и вечное украшение их дома.       Время шло, Серёжа мечтал, не отчаиваясь, писал картины и бережно хранил, чутко прислушиваясь к ощущениям в груди после встречи с каждым новым человеком, с трепетом ожидая, когда же воздуха перестанет хватать, а сердце болезненно сдавит — или же другой изумлённо посмотрит и оттянет воротник, прошептав всего три слова —       я тебя нашёл       Но вот Серёже уже перевалило за двадцать и у большинства есть связь с родственными душами, а он один, а цветы в вазах сменяют друг друга, ничего не значащие, блёклые и начинающие раздражать, а вопросы журналистов всё чаще касаются личной жизни, иногда откровенные и бестактные, а холод пустой слишком широкой для одного постели внушает тревогу и стылую безнадёгу, шепчущую его-чужим голосом —       ты никому не нужен, для тебя никого нет, ты был рождён, чтобы быть один       Серёжа игнорирует и верит, с затаённой надеждой вглядываясь в глаза других, но так и не находя нужных, родных, и ваз с цветами становится всё меньше, пока не исчезают все, потому что больно, больно совсем не так, как ему бы хотелось, боль тупая и постоянная, она ноет в рёбрах, скулит по ночам во снах и застилает взгляд перед зеркалом, отдавая ядовитой желтизной на радужку.       Он неправильный, как и говорили дети в приюте, ненормальный, изгой, для которого даже сама Вселенная не смогла подобрать пару.       Серёже двадцать семь и пора бы смириться, вернувшийся из Сирии Олег сжигает все цветочные картины и разбивает все вазы из кладовки, усеивая пол осколками, презрительно кривя губы и запрещая впредь даже думать о том, чтобы принести нечто подобное — он покупает одеколон с удушливым запахом, совсем далёким от цветочных ноток, запрещает рисовать и повсюду ходит тенью, следя, чтобы он не завернул к цветочникам. Серёжа понимает, Серёжа принимает, Серёжа хочет, чтобы у них обоих внутри проросли жёсткие стебли и мягкие лепестки, но внутри только мясо и кровь, и Олег смеётся, когда слышит —       ты перечитал романтичных книжек, в жизни не бывает счастливых концов для всех и розовых роз без шипов       Серёжа знает — но ему обидно, но он молчит, потому что это Олег, и это всё, что у него есть и было, и только в нём он уверен, только ему может довериться и поплакаться, даже если в ответ получит снисходительный взгляд или жестокий шёпот.       И Серёжа почти смиряется, почти отпускает, почти привыкает.       А потом встречает Игоря.       И рёбра оплетают тугие стебли, и что-то живое и нежное шевелится рядом с сердцем, и дыхание перехватывает, и он смотрит и не может отвести глаз, потому что Игорь такой внезапный, будто высотное здание обрушили на голову, будто провалился под лёд, будто упал с обрыва в туман — настолько внезапно родной, что кажется они знакомы очень-очень давно, и внезапно появляется уверенность, что именно его Серёжа ждал всю жизнь, именно он сумеет принять и полюбить.       Но Игорь смотрит на него не так, как должен — как на забавного незнакомца, как на потенциальную зацепку и последующее разочарование, как на странноватого малолетку, но не как на кого-то особенного, с кем проведёт всю жизнь.       Неправильный взгляд правильного человека, Серёжа не осмеливается произнести ни слова из того, что действительно хотел, и Олег, вошедший стоило дверям закрыться за Игорем, одним своим видом вселяет отчаяние, от которого мутнеет зрение и становятся влажными ресницы — они с Игорем по разные стороны, Игорь не простит, Игорь не поймёт, он посадит Олега за решётку как убийцу и Серёжу как соучастника, у них нет шансов и не было изначально, это просто жестокая шутка судьбы, ещё одно напоминание, что ему в этом мире нет места, что он никому не нужен и не может быть.       кроме меня — шепчет Олег, неестественный и будто бы пугающий, и гладит по волосам, прижимая к себе, кутая в запах снега и металла крови, и Серёжа кусает губу и не понимает ни слова, потому что долгожданная боль пришла, но заканчиваться она не собирается, она останется навсегда, до самой его смерти, и никуда ему не сбежать, не вырезать как опухоль, не выдернуть как сорняк, не вытравить как плесень, ни-че-го не изменить, только привыкать к неприятной заполненности и нехватке кислорода, словно он под водой и вот-вот утонет, вот-вот задохнётся, вот-вот рухнет без сознания в ужасающую темноту, из которой за ним алчно наблюдают два жёлтых глаза.       Серёжа идёт сдавать анализы, Олег шипит и злится, но отступает, позволяет, и Серёжа с неровным пульсом ожидает результата, желая узнать, какие же цветы станут его вечными спутниками, какими же наполнять вазу, какие же рисовать на холсте, потому что это единственное, что у него будет от желанной связи, единственное, что будет напоминать, что где-то в городе, совсем рядом, живёт своей жизнью его соулмейт.       Врач равнодушно показывает снимки и говорит что-то об изменениях гормонов, даёт рекомендации, выписывает рецепты на таблетки, попутно записывая на специальный бланк, а Серёжа не может оторвать взгляда.       Не пошлые, надоевшие розы, не приятно пахнущие пионы, не изящные лилии, не трагичные гвоздики.       Просто одуванчики.       Taraxacum officinale, примитивное растение, растущее повсюду и знакомое абсолютно всем, не продающееся в букетах и не даримое на праздники, и Серёжа закрывает лицо рукой, сдерживая истерический смех.       Он совершенно не особенный, даже его цветы всего лишь обычные одуванчики, из всего великолепия природы его наделили гадко жёлтыми одуванчиками, которые никому не нужны — разве что вино делать и салаты резать.       какая жалость — и какая скука       Олег смотрит холодно, но довольно, одетый в чёрное как в ночь, и на дне его зрачков Серёже чудится отвратительная желтизна.       В казино они впервые касаются друг друга, и на мгновение зрение пропадает, в нос ударяет запах травы, чего-то теплого и почему-то мёда, и вечно мёрзнущие ладони становятся горячими, и ему хочется застыть в этом моменте, сжимая чужую руку и смотря робко в глаза, которые теперь полны уважения и приязни, щекочущей шёлком грудь изнутри.       Но всё кончается, особенно хорошее, особенно в его жизни, и Игорь уходит, не оборачиваясь и не жалея, а Серёжа тоскливо таращится вслед, не представляя, как всё исправить, как привлечь внимание такого, как Игорь, и есть ли у него вообще шанс, даже не покрывай он Олега.       Олег шепчет «навряд ли», и Серёжа верит, потому что это Олег, потому что больше верить некому, потому что Игорь ни разу не взглянул хотя бы с сотой долей заинтересованности.       Серёжа напивается и спрашивает у серых стен «почему?», но стены величественно-равнодушно молчат, спрашивает у красивого сияющего города за прозрачным окном «почему?», но сияющий город молчит, занятый и безучастный к горю кого-то одного, спрашивает у Венеры «почему?», но Венера не слышит и не понимает, едва вошедшая в мир, спрашивает у скульптуры «почему?», но скульптура за стеклом не может услышать его вопрос и просит замолчать.       Олег наливает очередной бокал и достаёт ещё одну бутылку, и Серёжа послушно давится сладким шампанским, глотая вместе со сладостью соль собственных слёз — ком в горле такой большой, что он едва может дышать, но Олегу всё равно, он смотрит, не моргая, наклонив голову к плечу в ломанной птичьей манере, и собирает слёзы пальцем, завороженный видом капельки на подушечке, будто перед ним жемчужина, бриллиант, редчайшее сокровище, и Серёжа хочет, чтобы Игорь смотрел на него так же.       Но Олег слизывает каплю, блаженно прикрывая веки, а Игорь где-то далеко, возможно, не один, возможно, с той красивой женщиной в чёрном платье.       А потом Игорь приходит, расслабленно-напряжённый, и Олега нет, и они вдвоём, и у Игоря нет рабочих причин здесь быть, и во взгляде Игоря таится нечто опасное, хищное, почти злое и чуточку разочарованное, но Серёжа не видит и не хочет, он смотрит и чувствует, как распускаются бутоны у лёгких.       Ведь Игорь здесь.       Ведь Игорь пришёл, ночью, уставший и не оправившийся от драки, один, не в форме, и Серёжа позволяет себе верить, что он пришёл потому что почувствовал, что нужен, что его соулмейту плохо, что он должен быть здесь.       Но Игорь с яростью швыряет его в чёрные когтистые лапы кошмара, в чудовищную клетку чужой злости, и, смотря в пронзительно-жёлтые глаза своего собственного дьявола, он ощущает, как умирает от таких же пронзительно-жёлтых одуванчиков, ломающих рёбра. Его кошмар смеётся его голосом, пока он держит разбитую голову своего соулмейта, и под его хохот Серёжа осознаёт, что остался один, совсем один — Олег мёртв, Игорь мёртв, убитый им, и больше никого нет, нет, нет…       А Птица смеётся, не отрывая от него безумного голодного взгляда, и Серёжа понимает, что его никто не спасёт — во всём мире остался только он и его сумасшествие.       Серёжа проваливается под лёд в болото, и сквозь мутную илистую воду видит, как сияют два светлячка, ярко-ярко, но тревожно, неправильно, смутно-знакомо, но голова тяжёлая, мысли вязкие и неповоротливые, ему плохо и трудно дышать, но он не может вспомнить, почему.       почему?       Почему что?       Серёжа не хочет выныривать, он хочет опуститься на самое дно, мягкое и безопасное, и никогда ничего не видеть, только разводы на воде и светлячков, ничего не чувствовать, только прохладу и неясные отголоски неясного чего-то — но его вытягивают, выкидывают безжалостно и резко, и он осоловело таращится на окружающих людей, на обстановку, чувствует боль и усталость, чужие взгляды, полные ненависти и жестокости, слышит шепотки и сирены, но не понимает, мигающий свет слепит, какофония звуков оглушает, он оборачивается, инстинктивно, не осознавая, зачем, что он ожидает там увидеть, но его взгляд натыкается на Игоря, конечно, разумеется на Игоря, потрёпанного и ссутулившегося, и память вкалывает жгучий яд в вены.       Серёжа смотрит, как Игорь говорит с людьми, чьих имён не удаётся вспомнить, и женщиной из казино, как они улыбаются, и одуванчики обвивают кишки, прорастают в желудок, извиваясь и раскрываясь, раня, но сил плакать нет, все слёзы испарились, Серёжа слышит электрический смех в голове и мечтает умереть.       Грубые руки запихивают его на заднее сиденье полицейской машины, а его-чужой голос спрашивает вслед приказу пригнуться:       и кому ты нужен кроме меня?

этой ночью чьё-то сердце от любви горит всё внутри но мне это ни о чём не говорит