Погасший

Дилюк вертел в руках оставленную после отца вещь. Прошло уже четыре года с инцидента на дороге в поместье, оставивший горящий и кровавый отпечаток в сознание и на душе. Ненастоящий Глаз Бога, подарок от «ближайших» друзей — Фатуи, отражал солнечные блики по стенам, окрашивая летающую пыль в алый оттенок. Последний раз он, единственный прямой потомок Крепуса, использовал «подарок», помогая сводному «брату» в обмане этих же Фатуи. Давая себе слово каждый раз уничтожить опасную игрушку, но останавливаясь, пряча её в дальний ящик стола под двойным дном, зарекаясь снова и снова забыть про неё. Слишком опасная вещь, с силой которой не сможет и он, Дилюк Рагнвиндр, совладать. Убирая Глаз Порчи обратно в коробку, пряча в ящик стола, и облокачиваясь головой о руку на столе, предаваясь ненужным и всё ещё болезненным воспоминаниям о прошлом, он молчал. Не о чем было говорить с пустым кабинетом, да и в последние дни раздражение только усиливалось, словно чаша терпения переполнялась каплей за каплей. Мысль, быстрой кошкой, промелькнула, оставляя после себя неприятное колкое чувство, отдающее холодом и льдом, как и сводного брата, не пришедшего тогда на помощь, виновника в случившемся. Слишком долго, слишком медленно, когда опасная сила, с которой его отец не смог совладать, обуздать посреди леса, поглотила торговца, только тогда молодой рыцарь Ордо Фавониус примчался на помощь. Но хватит об этом думать, вновь и вновь возвращаясь к тем мрачным дням, к восемнадцатилетию, окропленному родной кровью. Отметая от себя назойливые мысли, словно мелкая мошкара, кружащиеся в голове, Дилюк попытался сосредоточиться на недавно добытой любопытной, в какой-то мере, информации. От ближайших торговцев, которые по контракту развозили одуванчиковое вино по Тейвату, он слышал о путешественнице. Девушка, с волосами цвета пшеницы, из другого мира, исчезла. Провалилась сквозь землю, как только переступила границу Натланы. Словно сгорела дотла под праведным и воинственным огнем Мураты, Богини Войны. Но никто даже не думал пойти по следам той, которая спасла их, чтобы в этот раз спасти её, почётную рыцаршу, чужеземку и спасительницу Ли Юэ. Может, оно и к лучшему, слишком грубая, жестокая сила витала вокруг мечницы, даруя ей возможность резонировать со статуями Архонтов и вбирая себя элементы. Слишком сильная и непредсказуемая. Дилюк, охваченный мрачными, тлеющими мыслями, сидел до тех пор, пока дверь, без разрешения и приглашения, не отворилась, впуская звуки работников винодельни, глоток свежего воздух и аромат свежего винограда и цветов. На пороге, в своей привычной манере с усмешкой на губах, словно вся жизнь — игра на сцене, Кэйа Олберич глядел на сводного брата. Извечные пикировками колкостями, игры в кошки–мышки, вальсирование вокруг прошлого и обид, изматывали, но никто, из личной гордости и самолюбия, не показывал этого, продолжая носить семя раздора глубоко в душе. Конечно, Крепус не был родным отцом для капитана кавалерии, и тот, вполне по понятным причинам, не мог нести вечный траур, но это, порой невыносимо сильно, злило Дилюка. Злило так сильно, что он хотел стереть излюбленную ухмылку с лица мужчины, стоящего, напротив. С другой стороны, задаваясь вопросом, откуда в нем, в Рагнвиндре, столько ненависти к этому странному, похожего на чужака, мужчине, занявшего его место в Ордо Фавониус. Раз за разом пытаясь найти в самых потаенных уголках души объяснение, почему же он так яро, до изнеможения, ненавидит его, возвращался к одной и той же противоречивой и странной мысли — любовь. Такая противоречивая, отдающая отчуждением и холодностью, но всё же любовь. Неправильная, до самых позвонков, до самой глубины души, в попытках вырваться на волю, как запертая в тёмной комнате и в тесной клетке птица. Любовь, в которую будут тыкать пальцем, высмеивать и преследовать, отбирая возможность стать хоть каплю, хоть на несколько секунд счастливее. Любовь, которая была слишком неправильной в правильном и упорядочном мире Семи. И даже будучи в неком роде взаимной, в попытках отыскать утешения в холодных руках, дыша морозом Драконьего Хребта, храня, как самое секретное сокровище, но уничтожающая изнутри. Любовь, которая сменялась колкостями и демонстративной холодностью под взглядом людей, в противоречивых жестах и словах, в ничего не значащих для других шутках, но, словно на тайном языке, давая ответы на молчаливые и скорбные вопросы. Любовь, сменяемая ненавистью за долю секунды, когда отблески далёких звезд в единственном видящем глазу, подмечали незначительные, казалось бы, изменения в настроении, и тонко, как кошка, чувствовали все помысли и желания. Любовь, в объятиях зимы, без переходов за грань, пока пламя не уничтожит его, как грешника. — Я слышал, что на Драконьем Хребте, активизировался Орден Бездны. — Это разве не забота рыцарей Ордо Фавониус? — О, уверен, Фатуи тоже так думают… Облака изо рта и реки из глаз Все, что ты делаешь, не напрасно Стоя под ледяным ветром, пронизывающий ребра насквозь, вдыхая, две одинокие фигуры глядели на вход в руины. Лёд, некогда сковывающий вход, растаял без следа. Кто-то намеренно, долго и упорно, топил толстую корку, стремясь добраться до самого нутра, вскрыть древний механизм и вдохнуть затхлость и пыль, историю некогда цветущей и набожной цивилизации. — Здесь что-то не так. — Конечно, кто-то вскрыл древнюю печать, в поисках чего? Двое мужчин ступили за порог руин, оглядывая многочисленные следы. Разбросанные полусоженные листы бумаг, брошенные в спешке припасы, словно кто-то, не ожидавший, кто его обнаружит, бежал внутрь руин, в поисках убежища. — Я не вижу следов Ордена Бездны. Привыкший всегда быть один за эти четыре года, не полагаясь ни на кого, оставаясь тайным защитником города, уничтожая Орден Бездны на подступах к городу, Дилюк лишь передернул плечами, в агрессивно-ненавистной манере, выказывая своё недовольство. И сейчас, стоя здесь, среди обломков прошлого, рядом с тем, кто с извечной ухмылкой на губах, притягивал к себе, старался отгородиться, подавить очередные, нахлынувшие жаркой волной, чувства. Не сейчас. Сейчас не время. Когда они вернутся, он расставит все точки, потому что это — неправильно. Шаги, эхом отдававшиеся от пыльных стен, проносились вперед, предупреждая тени впереди о гостях. Воздух, словно тяжелое шерстяное одеяло, неприятно саднил горло, вызывая желания прокашляться, выплюнуть легкие и повернуть назад, оставив пустую затею, коря себя за то, что повелся на сладкие уговоры крио-мечника. Пробираясь вперед, мимо заброшенных комнат, пустых ящиков и остатков прошлой жизни, ступая по истертым историям чужих судеб, огонь и лед шли рядом, в молчании, пока смерть ползла по их следам вслед за тенями в отблесках пламени. Каждый думал о своём. Может, в мыслях, словно чёрные вороны, вилось осознание того, что это может быть ловушкой. А может, яркой вспышки, проскальзывали мысли о прошлых ошибках. Может, мысли текли о вине вечером в таверне. А может… Воздух, наполненный сажей, запахом масла, железа и гнили, больно ударил в нос, захлебнул на несколько секунд сознание, проник в желудок, сворачивая тот в тугой комок. Поперхнувшись, делая глубокий вдох от неожиданности, владелец пиро-глаза закрыл рот, сгибаясь, в попытках не оставить напоминание о завтраке на грязном полу. — Подозреваю, мы близко. Глядя снизу–верх на виновника, с мутным осознанием того, что, тот не скривился, не поморщился, не отпустил очередную колкую шутку, замаячило где-то на горизонте сознания, как странное предчувствие о нехорошем, о лжи и недоверии. Скрывая истинные мотивы, умалчивая, мужчины дошли до круглого зала. Поглядывая краем глаза на спокойного, слишком спокойного Кэйю, Дилюк медленно, стараясь откинуть тёмные, словной острые шипы, мысли о нём и его странном поведении. Не сказать, что Кэйа всегда был нормальным, с вечными шутками, являясь «мистером-очаровашкой» для горожанок, но постоянно сам себе на уме, скрывающий свои истинные мотивы. Но сегодня, осознавая в который раз, мужчина был не похож сам на себя. Сажа и кровь, кровь и сажа. Казалось, что воздух был пропитан ими, мелкие, сгоревшие кусочки одежды и документов витали в воздухе, кружились в последнем танце, без шума, в полной тишине, опускаясь на затоптанный пол. — Ну, наконец-то. Голос Путешественницы разрезал вязкую тишину, словно острозаточенный клинок. Она спускалась с полуразрушенной лестницы, свысока глядя на незваных гостей, стоящих в самом низу, взирая на неё в недоумении, в попытках связать появление пропавшей с погромом и гуляющей смертью в зале. — Я заждалась. Маленькие язычки пламени плясали на кончике клинка, переливаясь алыми всполохами. Сапоги, некогда белоснежные, пропитались пеплом, сажей и багровыми брызгами чужих жизней. Медленное осознание, что разбросанные, отдаленно напоминающие людей, тела — её рук дело. Ты такой красивый, когда погас Ты такой красивый, когда несчастный Звуки ударов разносились по руинам, содрагая древние останки. Звонкий скрежет металла о металл, разбивающийся лёд и гаснувшее пламя. Пар, наполнивший зал, душил, забивал глаза и нос, одурманивал, точно туман. Двое мужчин, в последнем танце, скрещивали клинки, под взором чужой богини. Под взором чужих уничтоженных миров. — Как ты мог? — Ты ведь всегда ждал этого. Отскакивая назад, уворачиваясь от всполоха пламени и выстраивая ледяную стену, напоминание о Каэнри’архе, выставил руку вперед, выкидывая несколько острых кристаллов, точно копья, в сторону названного брата. — Ах, прям как несколько лет назад. Неужели тебе не греют души эти воспоминания? Длинная и широкая, точно бегущая на берег волна, линия огня вгрызлась в лед, разрезая стену на две части. Круговыми движениями нанося удар за ударом, в попытках достать обманщика. Каждый взмах тяжёлого меча отдавался болью, оставлял кровоточащие раны на сердце, разрезая светлые и тёплые воспоминания. Любовь. Неправильная, лживая, гнусная и гнилая, пляшущая между мужчинами под руку со смертью. Любовь. Покрытая инеем, таящая под огнём, за закрытыми дверями, стараясь сохранить тишину. Любовь. — Ты лжец. — Ах, прости–прости. Путешественница наблюдала, как лед и пламя вгрызались друг в друга, как летающие ледяные осколки замораживали стены и пол вокруг, как огненный феникс проглатывал остатки мертвого народа. — Довольно. Спускаясь вниз, оставляя после себя лишь трепещущее пламя, богиня выставила клинок вперед, указывая концом лезвия на Рагнвиндра, выпустила тонкую и хлесткую струю обжигающего пламени, словно кнутом мазнув по щеке, опаляя волосы. — Ты слаб. — Вы умрёте здесь. Делая широкий взмах, очерчивая тяжёлым мечом полукруг, выпуская неудержимую, пожирающую всё на своем пути, огненную птицу, Дилюк ринулся в сторону той, которая была для всех спасительницей, благородным благословением небес, стараясь уничтожить ту, которая увела за собой мороз Драконьего Хребта. Ошибочная героиня, стремившиеся только уничтожить тех, кто протянул ей руку помощи, в поисках близнеца. И разочарованная этим миром, возжелала искупать его в крови грешных и слабых жителей. — Я сказала довольно. Прерывая огонь ледяной стеной, Кэйа, стоя рядом с предавшей этот мир, лишь молча, без тени улыбки, смотрел на Дилюка. Смотрел, пока ринувшиеся вперед Путешественница, заносившая острый клинок, в танце смерти, круговыми движениями, на самых носочках, не создала всепоглощающий поток огня, смертельный вихрь, втягивающий в себя весь кислород в руинах, расплавляющий вековой камень, обхватывая, точно любовница, горячими объятиями пиро–мечника. Стоя над поверженным мужчиной, капитан кавалерии Ордо Фавониус молчал. Стеклянные алые глаза потускнели, превратившись в мутное стекло. Задохнувшись в адском пламени предательства, защитник Мондштадта пал, сжимая клинок в руках до последнего выдоха, проклиная стоявших перед ним. Словно погасшая звезда, упавшая с небосвода в океан людских сожалений и скорби. — Ах, я не хотела, чтобы ты запомнил его…другим. С жестокой усмешкой, направляясь к выходу из руин, богиня оставила в одиночестве мечника, давая тому минуты упоения собственным бессилием и болью, пожинающего плоды своего же предательства. Любовь, танцующая на костях умерших миров. Бросая напоследок слова прощания, покрывая толстым льдом тело того, кто некогда был назван братом, мечники уходили прочь. Мондштадт, лишившись своего защитника, падёт к их ногам так же, как и Каэнри’арх под гневом Селестии. Так же, как погасший Дилюк Рагнвиндр.