Восстание ландышей

Ждать пришлось долго. И немудрено – какой путь пришлось проделать этому письму, как долго оно искало адресата в диких краях, а сам адресат добирался немногим быстрее… Прошло почти два года, прежде чем он наконец-то сошел на станции, где его уже встречали. И двенадцатилетний Артур, стоящий возле матери, при виде гостя вдруг ощутил странный восторг, который едва ли вызвала бы и самая истовая молитва – просто от взгляда, от улыбки этого человека. В его лице явно был виден нездешний свет. Человек из другого мира. И не из того, который Артура приучали ненавидеть. Не из того, где на людей смотрят как на грязь и выжимают из них последние соки. Из какого-то иного, где все – цветы, музыка и чистая радость. Так бывает? Не с соратниками? И после всего пережитого этим человеком, он ведь ровесник и однокашник отца, и он побывал в таких краях, где, по слухам, все, буквально все, пытается тебя убить. Да и люди там, бедолаги, непросвещенные. Поэтому злые. И еще потому что очень голодные. А вот Симурдэн на новоприбывшего смотрел совсем иначе. Странный какой-то, едва ли не блаженный, и зачем только Элена его пригласила? Не пошло бы это в ущерб общему делу… Бывшие соученики не виделись больше пятнадцати лет. Им, казалось, и сказать-то друг другу было нечего. Симурдэн разве что бросил: – Нам на двоих не хватит паствы. А Монтанелли в ответ лишь кротко улыбнулся: – Быть может, людям нужно милосердие. Но сейчас, в данный момент, нужно было именно Элене. И даже не столько милосердие, сколько возможность наконец высказать то, что так долго лежало на душе. Поведать хоть кому-то тайну рождения Артура. – Тогда мне это казалось наилучшим выходом, а сейчас… Это мучает меня и, думаю, Артура тоже, хотя, мы давно уже просто не слышим друг друга… – Не волнуйтесь об этом. Я попробую поговорить с ним.

* * *

Пару дней спустя этот разговор и правда состоялся. – Давно ли ты исповедовался, дитя? – Да я просто отцу все рассказываю, это разве не самое главное? Остальное просто обряды. – Ты всю жизнь так? Артур задумался. – Наверное. Может, когда я был совсем маленький, было иначе. Для приличия. А сейчас – ведь главное, что мы друг другу доверяем, правда? – Но своей матери ты ведь не доверяешь? – Потому что она первая перестала меня видеть и слышать. Ей не я нужен, а отметиться где-то там у себя в списке, что ее ребенок хорошо учится, слушается и вообще… соответствует. Укрепляет ее статус. Она что же, не понимает, что, дав мне жизнь вот таким вот образом, она уже заложила мину под статус? – Как раз ей и нужно, чтобы эта мина не рванула. Нужна стабильность. А вот что нужно тебе? Понимаешь ли ты, где твои собственные мысли, а где мысли взрослых, и куда эти мысли тебя ведут? – Все взрослые говорят разное. А я пытаюсь сделать выводы. Отец считает, что мать нас всех предает, каждый день, каждый час. Мы с Марселем считаем, что это слишком сурово. – Оставайся таким, Артур. Только не откровенничай вот так со всеми подряд. Взрослые слишком многое тебе открывают. Посилен ли для тебя этот крест? Артур вдруг покраснел. – Я… не со всеми. Далеко не со всеми! Мало кто стоит того, чтобы говорить ему все, что лежит на сердце. Но вы – особенный. Я никогда еще не видел никого более прекрасного, чем вы! Монтанелли почувствовал, что и у него запылали щеки. Поняло ли это дитя само, что сказало? – Я… Я надеюсь, что оправдаю твое доверие. Я слишком недостоин, чтобы называть прекрасной свою душу, но молю Господа – если ты видишь эту красоту, пусть она ведет тебя верной дорогой!

* * *

Время шло, и с каждым днем все больше и больше народа собиралось возле Монтанелли – зачастую просто полюбоваться им, послушать его голос… Но вот то, что этим голосом произносилось, совсем не нравилось Симурдэну. Реакционное влияние разрасталось и ширилось у него на глазах. Молчать стало невозможно. – Это плохо кончится, отец Монтанелли. Виселицами. И помяните мое слово, вас вряд ли утешит то, что висеть вы будете рядом с маркизой! – Народ не так жесток, как вы полагаете, отец Симурдэн. Они не поднимут руку на меня. Они любят и меня, и Элену тоже. – Не все, не все. Многих тошнит от сахарного сиропа. А вы… ваша душа столь же прекрасна, сколь и отвратительна. Отвратительно наивна. И не обольщайтесь насчет маркизы. То, чего она хочет по-настоящему, – это с вами переспать. Еще в университете так и было. – О чем вы говорите? И как вы вообще могли подумать такое?! О ней и… – Монтанелли даже задохнулся от возмущения. – Обет целомудрия я не нарушу, и то, о чем вы говорите, не получит никто. Никогда! Симурдэн только усмехнулся, горько и цинично. Сама эта страстность была залогом падения, и ничего-то за двадцать лет не изменилось. Он подумывал запретить и сыну, и Марселю общаться со своим бывшим однокашником, но не стал. Запрещать последнее дело, обязательно даст обратный эффект. Пусть сама жизнь показывает, кто тут прав.