Узник Бездны

Это случилось на четвертый день пребывания Ардана у них в гостях. Не могло не случиться просто потому, что в жилах обоих текла молодая горячая кровь, кружа головы и мешая спать по ночам. Случилось с молчаливого одобрения отца, отправившего их с Арданом в лес за свежей дичью, хоть в леднике было достаточно мяса и Тира прекрасно об этом знала. Она послушно повела юношу к небольшому озеру, скрытому в чаще, и невольно ускоряла шаг в тщетной попытке сбежать, но не от Ардана, а от самой себя. Три прошедших ночи она почти не спала, не могла, как ни старалась, не думать о синих глазах юноши, его сильных руках, широких плечах и дерзкой мальчишеской улыбке. А когда всё же засыпала — продолжала видеть Ардана во сне, думать о котором по утру было попросту стыдно. И, похоже, отец всё это прекрасно знал и не имел ничего против, ведь иначе ни за что не послал бы их вдвоём за дичью, а отправился на охоту вместе с Лейвом. — Ты сбежать от меня хочешь, что ли? — негромкий вопрос Ардана заставил её на мгновение обернуться, снова увидеть в его глазах те самые синие искры, и ответить вопросом: — А если и так, то что? — Догоню, — уже без улыбки сказал он, а в потемневшем взгляде мелькнуло что-то, заставившее Тиру сорваться с места и устремиться вперёд, слыша за спиной его быстрые, тяжёлые шаги. Больше она не оглядывалась, бежала, словно учуявшая волка лань, почти оглохнув от стука собственного ошалевшего сердца, и прекрасно понимая, что совсем скоро эта погоня закончится. Охотник настигнет желанную дичь, схватит и… — Попалась! — Ардан возник словно из ниоткуда прямо перед ней и Тира, споткнувшись о незамеченную ветку, почти упала ему на грудь. Тяжело дыша, медленно подняла голову, тряхнула растрепавшимися волосами и спросила, глядя ему в глаза: — И что теперь? — Это, — коротко ответил юноша, крепко обнимая её за талию, притягивая ещё ближе, склоняясь к губам и целуя — настойчиво и властно, как и положено мужчине-воину, привыкшему побеждать и всегда добиваться поставленной цели. Тира неумело ответила на свой первый в жизни поцелуй, обхватывая руками крепкую шею Ардана и утопая в его запахе — будоражащем и всё сильнее кружащем голову. Она не помнила, как они оказались на его брошенном на траву плаще, отвечала на поцелуи, откликалась всем телом на поспешные ласки горячих, привыкших в железу рук, дышала всё чаще, а потом — подавилась собственным вскриком, ощутив, как вторгается внутрь напряжённое мужское естество, делая их единым целым и даря дрожь и боль, которые так хочется… Тира не сразу поняла, что впилась в плечи Ардана ногтями, безмолвно прося остановиться, заставляя зашипеть сквозь стиснутые зубы и действительно замереть, коснуться её прикушенных губ поцелуем, совсем непохожим на прежние — извиняющимся и нежным. Она судорожно перевела дух и ответила, не размыкая объятий, и услышала жаркий шёпот: — Прости… Я не думал, что ты… — Дурак, — чуть шевельнула губами она, запустила пальцы в густые чёрные волосы Ардана и оттянула его голову назад, чтобы спустя мгновение снова припасть к его губам и безмолвно позволить продолжить делать с ней то, о чём грезила уже так давно… — Я увезу тебя с собой, — негромко, но твёрдо сказал Арадан потом, когда они лежали рядом, по-прежнему нагие и тесно прижимающиеся друг к другу. — Я нашёл ту, которую искал, и не собираюсь отпускать. Никогда. — А меня ты спросил? — приподнимаясь на локте, спросила Тира, читая в синих глазах, что это была вовсе не шутка. — А зачем, если уже знаю ответ? — пожал плечами Ардан и чуть усмехнулся. — Ты моя, Тира, моя остроухая кьонинская ведьма. Отныне и до тех пор, пока Горум не призовёт меня. — Сам ты… ведьма, — фыркнула она, совершенно не задетая в этот раз его словами, — а что скажет твой отец? — Благословит, — уверенно заявил в ответ юноша, ласково проводя рукой по её бедру, — а мать примет тебя, как родную дочь. — Вот так… сразу? — А чего ждать? Я сказал себе — ты будешь моей, как только увидел тебя, а я никогда не бросаю слов на ветер, — Ардан победно улыбнулся. — Да и ты… не пошла бы со мной сюда, не желая того же. — Иди ты, — буркнула Тира, пряча лицо на его груди и не имея ни сил, ни желания оспаривать чистую правду. — Но я не могу оставить отца одного. Он… — Вернётся в племя вместе с нами. Хватит ему сидеть, ровно сыч в дупле, да и лишним его меч не будет, — юноша тяжело вздохнул и нахмурился, — я не хотел говорить, но по дороге сюда мы не раз замечали следы демонов. — Демонов? — скрыть изумление она не смогла, ведь прежде только слышала о Мировой Язве и была уверена, что та слишком далеко и совершенно ничем не угрожает ни им с отцом, ни ближайшим соседям. — Да. Раньше они так близко к нам не подбирались, а это обнаглели, словно чуют что-то и совсем страх потеряли. Племя от них отобьётся или просто подальше уйдёт, а вы с Хауком — нет, — Ардан прижал её к себе чуть теснее, словно желая защитить от демонов, которых Тира никогда в жизни не видела, но слышала от отца о кровожадных тварях из Бездны, разоряющих Мендев уже не первый десяток лет. — Я уверен, что отец убедит Хаука вернуться, да и на кой ему одному куковать? — Не знаю… — покачала головой Тира, пытаясь свыкнуться со стремительными изменениями в собственной жизни, в которую вихрем ворвался Ардан и собирается унести с собой в новую — незнакомую и пугающую, но… манящую и обещающую так много. — Он упрямый очень, и если откажется… — Упрямый, но не глупый, — не дал ей закончить юноша, — не для того он тебя растил, чтоб демонюки сожрали или в Бездну свою поганую уволокли. Хаук — могучий и смелый воин, но и ему с ордой не совладать, а тебе — тем более. И вообще, женщина не железом махать должна, а за домом смотреть и детей растить, война — дело мужское! — Это ты сказал? — нахмурилась Тира и попыталась убрать его руку и сесть, но Ардан лишь крепче прижал её к себе, не позволяя освободиться, и ответил: — Не я, а Горум, испокон веков наше племя на этом завете стоит и стоять будет, потому и живы по сей день. Мужчины детей не родят, не станет женщин — племени конец, потому и бережём вас, как главное сокровище, хранительниц очагов и хозяек наших сердец, — пустился в пояснения юноша. — Настоящий мужчина умрёт, но не пустит врага на порог и не отдаст свою жену и детей! Хаук ушёл из племени, но не перестал быть келлидом и мужчиной, а значит — послушает моего отца и вернётся, потому что иначе… — Значит… вот для чего я тебе: кашу варить, одежду стирать и детей рожать? — возмущённо спросила она, совершенно не желая прощаться с любимыми кинжалами и превращаться в кухарку, прачку и няньку. — Ты главное забыла, — нисколько не тушуясь под её пылающим негодованием взглядом, ответил Ардан, — любить. Да только голодный волк не про любовь, а про зайцев и оленей думать будет, или скажешь, не так? — Так, — неохотно согласилась Тира, начиная понимать, во что ввязалась, приведя Ардана сюда и позволив ему то, что уже нельзя стереть из памяти и сделать вид, что этого попросту не было. — Но я… — Дочь келлида и жена келлида, и любишь меня так же сильно, как я — тебя, — он снова склонился над ней и припал к губам, совершенно уверенный в своей правоте и в том, что всё будет именно так и не иначе.

***

Следующие несколько дней навсегда отпечатались в памяти Тиры, как самые безумные и счастливые, полные света, тепла, жарких ласк Ардана и поцелуев, в которых она растворялась. Лесное озеро стало бессменным свидетелем их близости, мягкие травы — постелью, а облака — крышей дворца, возведённого из мечты. О будущей жизни в племени с его чуждыми ей законами Тира старалась не думать, решив, что сумеет убедить Ардана не запирать её в хижине, а дети… это будет когда-нибудь потом. Сейчас есть место только для них двоих, а всё остальное — потом, когда вернётся возможность рассуждать здраво, а сердце перестанет колотиться обезумевшей птицей под широкой ладонью Ардана. Яростный и неистовый молодой келлид стремительно стал самым главным в её недолгой жизни, и сама мысль о расставании с ним была невыносима. Пламя близости сжигало Тиру без остатка и возрождало вновь и безумно хотелось переживать это снова и снова, тем более ни отец, ни Лейв не имели ничего против их союза, скорее наоборот. Оба кровных брата были довольны тем, что их дети решили связать свои судьбы в одну, и не скрывали этого. И не только это. К немалому удивлению Тиры, отец легко и почти без раздумий согласился вернуться в племя, внимательно выслушав рассказ Лейва о демонах, и, как показалось ей, смертельно устав от добровольного отшельничества. Просто взять и вернуться отцу никогда не позволила бы гордость, а вот согласиться на просьбу кровного брата и будущего зятя не мешало ничего. Это было разумно, правильно и своевременно, о чём отец и заявил на одном из ужинов, и добавил, что прежде, чем отправляться в путь со всем скарбом, нужно обязательно убедиться — никаких демонов в окрестностях нет и никто не встанет у них на пути. Лейв согласно кивнул и сказал, что завтра же они втроём отправятся на разведку, а Тира в это время будет укладывать вещи и готовиться к дальней дороге. Она хотела возразить и даже рот открыла, но красноречивый отцовский взгляд не дал протесту родиться. Спорить было бессмысленно — мужчины уже всё решили, а ей оставалось только принять и согласиться. И Тира смирилась, ещё не зная, что вскоре проклянёт собственную нерешительность и слабость, ведь совершенно неопасная с виду разведка обернётся самым страшным кошмаром и перевернёт всю её жизнь, махом лишив всего, ради чего стоило жить и дышать. В ту жуткую ночь её разбудил громкий стук в окно и голос Лейва — странно хриплый и надломленный, совершенно непохожий на тот — глубокий и сильный, который Тира привыкла слышать. Мгновенно сорвавшись с постели и открыв дверь, она сперва подумала, что это и не Лейв вовсе, а его призрак, настолько исхудавшим и бледным был едва держащийся на ногах, окровавленный келлид. — Пить… — прохрипел Лейв, хватаясь на плечо Тиры и оставляя на белой рубашке грязно-кровавый отпечаток, и медленно сполз по деревянной стене дома, словно последние остатки сил разом покинули измождённое тело. Ледяная рука ужаса сжала сердце Тиры, а реальность вокруг закачалась и поплыла, и только невероятным усилием воли она заставила себя кивнуть и метнуться к ведру с водой, набрать полную кружку и протянуть Лейву. Широко открытыми глазами Тира смотрела, как дрожат его крупные пальцы, обхватившие кружку, как жадно глотает он воду, а потом с громким стуком роняет её, уже пустую, на пол, и произносит, глядя тусклыми, совершенно неживыми глазами: — Их было слишком много… Хаук… Ардан… — он осёкся и затряс головой, словно пытаясь избавиться от костлявых лап кошмара, не желающих разжиматься и отпускать. — Я плохой отец и скверный брат… я не смог их… спасти… — Что? — почти выкрикнула Тира, рухнув перед воином на колени и хватая за отвороты грязной, пропахшей кровью и потом рубахи. — Что ты сказал?! — Они напали со всех сторон сразу… Сыпались на нас с неба и скал… — с трудом проталкивал слова сквозь зубы Лейв. — Я никогда не видел таких тварей… если бы видел — ни за что не пошёл бы той проклятой тропой… Я велел Ардану уходить, но он… Воин не бежит из боя… я слишком часто говорил это сыну… Их становилось всё больше… а потом появилась та тварь и стала… пить нашу силу, как воду… Я помню, как выронил меч, как ноги отказали, и тьма накрыла меня… — он сжал сбитый кулак и ударил по полу, оставляя кровавый след. — Почему Горум не забрал мою жизнь тогда? Почему не дал тварям сожрать, как… За что покарал жизнью, словно труса, недостойного быть мужчиной?! — Ты хочешь сказать… — деревянно и безжизненно начала Тира, отчаянно желая услышать, что всё поняла не так, и чувствуя сердцем — не услышит, и не ошиблась. — Я ползал среди дохлых тварей… искал… и… нашёл… то… — Лейв зашёлся в тяжёлом кашле, изо рта потекла кровь, но стирать её воин не стал, полез в болтающуюся на поясе сумку и вытащил оттуда… зачарованный пояс отца и маленький железный ключ на потемневшем от крови витом шнурке. Тира столько раз видела его на отцовской шее, но никогда не спрашивала — что именно он открывает, надеясь, что рано или поздно отец обязательно расскажет ей об этом сам, но… — Ты — дочь Хаука, и это… — пальцы Лейва разжались, пояс и ключ упали на пол. Тира видела это, сквозь пелену слёз, хлынувших из глаз, вопреки мгновенно ослабевшей воле. Она закрыла лицо руками, затрясла головой, словно это могло что-то изменить, и сцепила зубы, чтобы не дать вырваться наружу, рвущемуся из груди вою простреленной навылет волчицы. А Лейв продолжил и слова его доносились до Тиры словно через толстую каменную стену — острые и ранящие, разрывающие сердце на кровоточащие куски и заставляющие вздрагивать словно от ударов: — Ардана я не нашёл… только обломок его меча… Не знаю, что стало с ним… куда твари его утащили и что сделали… Я не смог… не смог спасти сына и брата… Но ты должна знать… должна… И уходить, пока… — За-чем? — выдавила по слогам Тира, дрожащими пальцами касаясь отцовского пояса и пытаясь взять его, но почему-то не сумев даже этого. — И куда? — Со мной… в племя… — почти вырвал из себя эти слова Лейв. — Ты — жена моего сына, дочь моего брата и… — Нет, — покачала головой она, черпая силу из родившейся внутри леденящей пустоты, — я не ваша, Лейв, это, — она медленно обвела взглядом комнату, — мой дом и моя жизнь. Ты… окрепнешь и вернёшься, я — нет. — Тира… — Нет! — отчаянно и громко выкрикнула она, а потом, понимая, что больше не в силах смотреть на отцовские вещи, сгребла их с пола и, пошатываясь, словно пьяная, поднялась на ноги, шагнула к столу и положила пояс и ключ, а после медленно повернулась к Лейву: — Я помогу тебе встать, — эти слова произнесла словно не она, а кто-то, стоящий рядом. Какая-то совершенно незнакомая, холодная и сильная женщина, способная заставить замолчать собственное, обливающееся слезами и кровью сердце и заботиться о раненом воине так, как когда-то учил отец.

***

Тира повторила эти же слова Лейву спустя неделю, которую он провёл в постели, несмотря на постоянные попытки встать и покинуть опустевший дом кровного брата. Домой рвалась его душа, а израненное, обессиленное тело было попросту не способно на что-то большее, чем несколько шагов до отхожего места, да и те давались с неимоверным трудом. Неизвестный демон не только истерзал тело Лейва когтями и зубами, но и вытянул из воина силу, словно разом состарив его и превратив в пустой, высохший изнутри сосуд. Тира перевязывала его раны, поила отварами из трав, которые отец научил её готовить, ведь воин должен уметь поставить на ноги и себя самого, и раненого товарища. Кормила горячей и сытной едой, ведь откуда иначе взяться силам? И… молчала. Не плакала, не кричала, не думала ни о чём, кроме мужчины, нуждающегося сейчас в её помощи, и едва не ставшего её вторым отцом. Старалась поменьше смотреть в его глаза — такие же синие, как у Ардана, и гнала от себя воспоминания о том, как счастлива была совсем недавно. Собственные опасения, что не сможет стать примерной келлидской женой, казались сейчас неимоверно глупыми и не стоящими выеденного яйца. Выдуманные трудности, с которыми она собиралась героически бороться, рассыпались в прах и растаяли вместе со сгинувшими Арданом и отцом. Единственное, о чём Тира жалела — что послушалась отца и осталась дома. Будь она там, всё сложилось бы иначе, почему-то она была совершенно уверена в этом, а чувство вины подливало горечи в бочку дёгтя, которой стала её нынешняя жизнь. И Тира дала себе слово — всегда поступать так, как велит сердце, не слушая старших и мудрых. Докапываться до истины и доводить дело до конца, несмотря ни на что. Находить ответы на вопросы, даже если это будет трудно, больно и долго, а ответы окажутся вовсе не такими, как хотелось. А следом пришла мысль, что есть только один способ посчитаться с демонами за то, что они сотворили с её жизнью — отправиться в Мендев и стать крестоносцем. Вербовщики не станут задавать слишком много вопросов, максимум — проверят на одержимость, а потом она покажет демонам, что такое страх, смерть и боль, избавиться от которой не получится, пока твари из Бездны правят бал в её родном мире. Это решение, пришедшее словно извне в минуту самого чёрного отчаяния, помогло Тире окончательно взять себя в руки и терпеливо ухаживать за медленно выздоравливающим Лейвом. И спокойно повторить, глядя ему в глаза, что остаётся здесь, а ему нужно вернуться, предупредить племя об опасности и убедить уйти подальше от осквернённых Бездной земель. — Ардан назвал тебя женой, — хмурясь, попытался возразить Лейв, — а значит… — Его больше нет, — спокойно и глухо обронила Тира, — а моё место — здесь, в отличие от тебя. Твоей жене нужен муж, а детям — отец, я… могла бы стать твоей дочерью, но… не вышло. Боги не дали тебе умереть, чтобы не множить горе и слёзы, и спасти тех, кому может грозить опасность, если демоны доберутся до твоего племени раньше тебя. Возвращайся домой, Лейв, я знаю, что твоё сердце рвётся туда… Послушай его и меня, дочь Хаука и кьонинской ведьмы. Келлид вздрогнул, услышав её последние слова, долго смотрел в глаза, словно силясь прочесть в их тёмной глубине что-то, не произнесённое вслух, а потом тяжело перевёл дух и махнул рукой, понимая, что спорить бессмысленно. Упрямая девчонка уже всё решила, как когда-то Хаук, и переубедить её попросту невозможно, а тащить с собой силой нельзя, ведь жрец племени не соединил её и Ардана, а значит — никакой власти над ней он, горе-отец, не имеет. Когда дверь за Лейвом закрылась, Тира на мгновение прикрыла глаза и шумно выдохнула — этот бой она выиграла, но впереди — десятки и сотни других, а значит — не время отдыхать. Нужно поскорее собраться и отправиться в путь, пока решимость не истаяла под давящей тяжестью вины и горя. Отцовский зачарованный пояс прекрасно послужит и ей, нужно только подогнать его под себя, а ещё — обязательно найти замок, к которому подойдёт старый железный ключик. Войти в комнату отца… Что может быть проще, если он жив и просто вышел ненадолго, и нет ничего сложнее, если знаешь — он не вернётся никогда. Но сделать это нужно, ведь ей понадобятся деньги, которые, скорее всего, и хранятся вот в этой шкатулке, отыскавшейся в тайнике в изголовье отцовской кровати. Обычная деревянная резная шкатулка, ничего примечательного, такие можно купить в любом селении или даже сделать самому. Тира провела по крышке кончиками дрогнувших пальцев, прикусила губу и взяла шкатулку в руки. Странно лёгкая, вряд ли в ней отыщутся монеты или драгоценности, но мало ли? Раз отец её прятал, значит там что-то очень важное и ценное, и она должна узнать, что. Любой ценой. Ключ скользнул в скважину и легко повернулся, а внутри действительно не было ни денег, ни самоцветов, только тонкое серебристое кольцо и тщательно сложенный, пожелтевший от времени лист дорогой бумаги. Письмо? Но… Осторожно вытащив находку, Тира решительно её развернула и впилась взглядом в строки, написанные изящным, явно женским почерком. Прошло столько лет, но чернила не выцвели, словно это было написано вчера, и каждая буква впивалась раскалённой иглой прямо в мозг, пытая его самым жутким — правдой, жестокой, непрошенной и беспощадной. «Не знаю, зачем пишу это, но явно не потому, что до сих пор люблю тебя, Хаук, и с тоской вспоминаю прожитые вместе дни. Будь это так, я не разменивалась бы на письма, а сказала бы это тебе в глаза, но… Помнишь, я как-то обронила, что нет ничего страшнее разочарования? Обида, гнев и даже ненависть не идут ни в какое сравнение с этим бессмертным и непобедимым чудовищем, поглощающим души и разрушающим то, что совсем недавно казалось вечным. Тогда ты просто посмеялся и, конечно же, не понял, зачем и почему я это сказала. Впрочем, ты никогда не понимал и не слышал меня, если это шло вразрез с твоим примитивным, варварским виденьем мира и с тобой самим — простым и понятным, как сработанный на совесть безыскусный деревянный шкаф. Смешно, но именно твоя простота и очаровала меня, уставшую от интриг, сотен неписанных, но обязательных правил и липких сетей лжи, от которой я так хотела сбежать. Ты показался мне глотком свежего горного воздуха, и я почти задохнулась и… да, я вполне способна это признать, совершенно потеряла голову, но, к сожалению, только на время, которого у меня, в отличие от тебя и твоих соплеменников, невероятно много. Уверена, ты долго пытался найти причину моего внезапного исчезновения, но твой примитивный мозг просто не способен понять всю сокрушительную силу разочарования, переступить через которое не может даже эльфийская чародейка. Это может показаться странным, но я тоже умею быть благодарной, именно поэтому и ушла, не прощаясь и не поясняя вещей, которые ты всё равно не поймёшь. Я никогда не написала бы этих строк и не пожалела о нашей связи, если бы не одно «но»… Ты успел посеять во мне своё невероятно живучее семя. Конечно, я могла бы избавиться от столь досадной помехи при помощи магии, но подумала, что это будет нечестно по отношению к тебе. Ты так часто повторял, что мечтаешь о наших совместных детях, так просил родить тебе сына, что я решила всё же сделать это, в память о днях, когда нам с тобой было так хорошо и жарко. Правда, вместо сына появилась дочь, но думаю, это не повлияет на твоё решение оставить её у себя, ведь мне совершенно ни к чему полукровка, компрометирующая меня в глазах общества и постоянно напоминающая о связи, которую никогда не поймут и не примут в Кьонине. Я могла бы просто отдать её в приют, но рано или поздно кто-то обязательно докопался бы до этого и разрушил то, что я собираюсь построить, а потому я отдаю её тебе. Ты можешь назвать её как угодно, я не забивала себе голову именем для существа, к которому не испытываю ровным счётом ничего, кроме лёгкого недовольства, ведь она была очень жестока ко мне и не щадила, появляясь на свет. Мне безразлично, что ты сделаешь с ней — воспитаешь или избавишься, я и так отдала ей слишком много. Впрочем, зная тебя, я уверена, что ты вырастишь из неё нечто, подобное себе, и будешь счастлив, видя в ней мои черты и вспоминая дни, когда думал, что обладаешь величайшим из всех возможных сокровищ — взаимной и вечной любовью. Вот, пожалуй, и всё, что я хотела сказать тебе, Хаук. Не пытайся найти меня и вернуть, в Иадаре нет места таким, как ты и твоё порождение, ты и так получил от меня гораздо больше, чем заслуживал. Прощай, бескрылый Ястреб. Э».