Узник Бездны

— Неужели это никогда не кончится? — горько спросил Тревер, тяжело опускаясь на кровать, где совсем недавно они провели хмельную и счастливую брачную ночь. — Неужели проклятая Бездна никогда меня не отпустит?! Я так хочу отказаться от зелья, но стоит только это сделать и… сначала возвращаются кошмары, а потом я вижу вместо сестры… Алушиниррскую шлюху… и… — Всего лишь отталкиваешь её от себя, даже не пытаясь ударить или убить, — садясь рядом и беря его руку в свои, сказала Тира. — Не вздумай винить себя в том, что сегодня случилось, слышишь? Ты не сделал ничего, достойного осуждения, в отличие от Эвелины. — Знаешь, почему я её не ударил? — Тревер повернул к ней голову и заглянул в глаза. — Потому что никогда не бил безоружных женщин, даже рабынь для утех… Бездна почти превратила меня в зверя, но это… это вытравить не смогла… Отец никогда не поднимал руку на мать, даже не ругался с ней по-настоящему, — он грустно улыбнулся, — я помню, как он бросал ей в сердцах: «Ты как всегда права, Дора!» и уходил в мастерскую или на виноградник, а потом мать шла за ним, и они возвращались домой вместе… обнявшись… Я мечтал, что в моей семье будет так же, а теперь боюсь… снова провалиться в прошлое, увидеть вместо тебя… и поступить так же, как с Эвелиной… — Не бойся, — мягко произнесла она, сплетая свои пальцы с его, — вспомни, что толкнуло тебя в Бездну сегодня? С чего всё началось? — Запах… — негромко и неохотно начал он, — её духи… рабыни пахли слишком похоже… одна из них как-то сказала, что это — не обычный аромат, а с… — Феромонами? — подсказала Тира, вспомнив «духи» Нуры. — И созданы, чтобы сводить мужчин с ума? — Да. И не только это… Слова, взгляд… прикосновения… всё было точно таким же, как у них, и реальность исчезла, а вокруг снова была Бездна… — Тревер опустил голову, — а потом… твой голос, запах… и я вернулся домой. Услышал крик Эвелины и не мог понять, почему она в кустах… Я не помню, как толкнул её туда, и что ей сказал… — Правду. Назвал вещи своими именами, как и положено мужчине и воину, — жёстко сказала она, — тому, кто никогда и никому не лжёт. Эвелина не оставила тебе выбора. — Я мог просто уйти, но… — Она сделала всё, чтобы столкнуть тебя в Бездну, начала со своих поганых вопросов и закончила, вешаясь на шею, как настоящая шлюха! — Тира… — поморщился Тревер, услышав слово, которым совсем недавно наградил сестру. — Что, Тира? — приподняла бровь она. — Ты не слышал, что она молола Зосиэлю! Думаешь, почему он до сих пор не вернулся из храма? — Из-за… Эвелины? — Да. Только представь, каково было ему выслушивать её грязные фантазии и смотреть на… — Тира на мгновение осеклась и сказала не то, что собиралась, желая пощадить его чувства: — Она хотела, чтобы Зосиэль нарисовал её голой, обещала щедро вознаградить за труды и показала… товар лицом. — Бедный братишка… — обронил Тревер и резко обернулся к ней, — но, если ты всё это знала, почему не сказала мне? — Не хотела… окунать в дерьмо, — честно ответила она, — ни тебя, ни твоих родителей. Надеялась, что Эвелина не осмелится цепляться к тебе, а потом они уедут и всё. К тому же, это случилось в ночь перед нашей свадьбой, а такой подарок тебе уж точно был не нужен. Да и что бы ты сделал, если бы узнал? Погрозил ей пальцем? — Не знаю, — не сразу ответил он, — но точно не стал бы говорить с ней ночью… Не поверил бы в безумную сестринскую любовь и не стал обнимать, пытаясь успокоить. Я вернулся бы в дом, как только она появилась, и ничего бы этого не было! — И Эвелина увезла бы свою грязную тайну с собой, а Грейс продолжала верить в то, что её невинный ангелочек страдает от мигрени, и винила себя, что ничем не может помочь? Ты действительно думаешь, что так было бы лучше? — Не знаю, — повторил Тревер, — я всегда ненавидел ложь, даже когда цена правды была слишком высокой. А правда в том, что я снова переоценил себя, не выпил зелье и… — Не сделал ничего дурного, даже снова оказавшись в прошлом, — убедительно и мягко сказала Тира, кладя руки ему на плечи: — Ты поступил бы так же, даже никуда не проваливаясь, не так ли?.. — Почти, — буркнул он, — раньше я бы просто ушёл и не стал бы швырять её в кусты… — Как по мне, лёгкая трёпка ей только на пользу. Может, теперь Эвелина наконец поймёт, что не все её «хочу» должны немедленно исполняться? А не поймёт — тем хуже для неё. Дорога, которую она выбрала, рано или поздно приведёт её в бордель при храме Калистрии, но может, это и есть её настоящее призвание? — Ты серьёзно? — Вполне. Мне искренне жаль Грейс, а Эвелине я и сама бы врезала за то, что она пыталась сделать с Зосиэлем и с тобой. Это нельзя понять и оправдать ничем: ни молодостью, ни глупостью, ни жаждой удовольствий, — Тира криво усмехнулась. — Знаешь, сначала я даже подумала, что она одержима, но всё оказалось гораздо проще и гаже. Пожар между ног — вот её демон, но мучает ли он Эвелину? Не думаю. — Ты пытаешься убедить меня в том, что я — невиновен, но если бы я толкнул её сильнее, она могла бы… — Намертво застрять в кусте и его пришлось бы вырубить? — иронично спросила она. — Вот это было бы действительно ужасно, но даже тогда гибель несчастного куста была бы не на твоей совести! Тревер невольно улыбнулся, услышав это, и привлёк Тиру к себе: — Ты снова спасаешь меня от… меня. Неужели так будет всегда, а я буду постоянно проваливаться в прошлое? Я не хочу так… — И не будешь. Вчера ты уснул безо всякого зелья и никаких кошмаров не было, правда? — Да, — он погладил её по волосам, зарываясь в них пальцами, — ты стала моим зельем, а во сне я вырезал колыбель для нашего сына… Может, всё дело в самом доме? Здесь моего прошлого нет, есть только настоящее и будущее. Наше. И я… не хочу возвращаться к родителям, да и бегать туда-сюда — напрасная трата времени. Ты… можешь пока пожить у них, а я… — Хочешь побыть один? — осторожно спросила она. — Нет, — не задумываясь, ответил Тревер, — но здесь нет ничего, кроме кровати, а ты… — Целый год ночевала где придётся, ела то, что удавалось найти, и радовалась чистой воде, как лучшему андоранскому вину. Столь благородной особе будет невыносимо сложно выживать в этих нечеловеческих условиях и пачкать свои нежные ручки, подавая тебе доски и гвозди, — улыбаясь, говорила Тира, — но она так хочет поскорее переселиться в свой дворец, что готова на эти великие жертвы. — Тира… — благодарно и нежно прошептал он, крепко обнимая её, — ты не должна… — Но я хочу. Правда, вернуться в родительский дом за вещами нам всё же придётся, а ещё можно украсть у них шкаф, стол и пару стульев. Я бы утащила ещё и печь, но, боюсь, сделать это незаметно не получится, а значит буду готовить еду на костре, как в старые добрые времена. — Не обязательно. Отец поможет мне быстро сложить печь, а мать — не даст нам голодать, да и брат умеет не только смешивать краски, — уверенно начал Тревер, устраиваясь на постели и увлекая Тиру за собой. — Посуду и всё остальное мы купим на рынке, а ещё надо поскорее построить купальню… До зимы времени много, в Андоране долгая тёплая осень, а снега не бывает вовсе. К этому времени наш дом уже будет готов, а весной мы займёмся двором. Правда, я не знаю, стоит ли делать пруд… Не хочу, чтобы в него случайно свалился кто-то из наших детей, но, если ты захочешь — он будет. — Не знаю… — задумчиво обронила Тира, радуясь тому, что он перенёсся из прошлого в будущее и немного успокоился, — у нас с отцом пруда не было, только колодец. Правда… цветов у нас не было тоже, а я хочу их посадить и научиться за ними ухаживать. — Это просто, — в голосе Тревера слышалась улыбка, — мама обязательно поделится с тобой семенами и научит выращивать не только цветы, но и овощи, а я посажу деревья и виноград… Знаешь… раньше я не очень-то любил со всем этим возиться, предпочитал работать с деревом, махать мечом и мечтать о великих подвигах, а сейчас понимаю, каким дураком тогда был… — Не дураком, — чуть нахмурилась она, — а просто мальчишкой, который вырос и начал ценить по-настоящему важные вещи: семью, дом… — Любовь, — тихо добавил он, — ту, над которой тогда потешался и дёргал за косы девчонок, которым посчастливилось мне понравиться… Зосиэль не делал так никогда и теперь я знаю, почему, а тогда — просто не понимал. Надеюсь, братишка вскоре найдёт своё счастье… — Иначе и быть не может, — уверенно сказала Тира, прижимаясь к нему теснее и кладя голову на плечо, — а давай завтра зайдём в Храм и скажем, что он может спокойно вернуться домой? — Давай, — помедлив пару секунд, согласился Тревер, — брат должен знать, что Эвелина больше никогда не переступит порог нашего дома. А теперь спи, до утра осталось не так уж много…

***

Родительский дом встретил их ароматом готовящегося обеда, позвякиванием посуды, доносящимся с кухни, и громким возгласом Ореста: — Явились? — Да, отец, — ответил Тревер, бросая взгляд на стол и видя сервировку только на четверых, но спросить что-либо о гостьях он не успел. Винис-старший проследил его взгляд и сообщил: — Уехали они, как солнце встало, так и уехали. Острые шипы у Дориных роз… знатно шельму пометили, а от Грейс одна тень осталась. Мать с ней до утра просидела, всё травами отпаивала и утешить пыталась, да где там… Мы-то что, посудачим да забудем, а ей с этим позорищем жить. А я ей давно говорил, чтоб прекратила Эвку в зад целовать, да кто б меня слушал? — он тяжело вздохнул и покачал головой. — Хорошая Грейс баба, да больно добрая, а разве можно так? Я своих охламонов за хорошее хвалил, за плохое — ругал, иначе как дитё добро от зла отличит, а? Правильно, никак. А вы на ус мотайте, — добавил поучительно, глядя на них, — чтоб не получились потом такие, как… — Хватит тебе, Орест, — осунувшаяся Дороти вошла в гостиную, неся уставленный едой серебряный поднос, — не трави душу. И так сердце за Грейс болит… да и за Эву… Как они теперь жить-то будут? — он поставила поднос на стол и смахнула выступившие на глазах слёзы. — Как, как… — передразнил её Винис-старший, — да как жили, так и будут. Они покуда домой доедут, Эвка с три короба Грейс набрешет, а та и поверит. И не потому, что дура, а потому что сердцем думает, а не мозгами! Я вот чего понять не могу — откуда дрянь эта в девке-то взялась?.. — Она же сказала — от настоящей матери, — хмуро буркнул Тревер, придвигая к себе тарелку с горячим омлетом. — А кем та была догадаться нетрудно, кто бы ещё ребёнка в приют отдал? Но демоны с ней, отец, не хочу об этом. — И то верно, — согласно кивнул Орест, — нечего аппетит пакостью этой портить, да и, чует моё сердце, задумал ты что-то… — Верно, — чуть улыбнулся Тревер и сообщил отцу то, что Тира уже знала. Тот слушал внимательно, не перебивая, а по его лицу было видно — услышанное ему нравится. Дороти тоже слушала молча, только вздохнула горестно и тяжело, узнав, что сын не хочет больше жить в родительском доме ни дня. — Ну, и что скажешь? — требовательно спросил Тревер. — Поможешь печь поставить? — А куда я денусь? — Винис-старший добродушно усмехнулся. — Печку сложить — это тебе не мечом махать, тут сноровка нужна и знания, которых у тебя, покамест, нет. Ну да ничего, это дело наживное. Жаль, конечно, что бежишь отсюда, но я и сам не больно-то хотел с отцом и матерью жить, оно ж ни поцеловаться всласть, ни полюбиться от души, да и вообще… — Спасибо, да и не в Гарунд же мы собрались, а на соседнюю улицу, так что… — Значит так, — Орест взял с блюда большой кусок мясного пирога, — кота за хвост тянуть не будем, пошто животину тиранить? Поедим, да за кирпичом потопаем, потом — мебель твою перевозить будем, а жёны наши на рынок пойдут — ложки-поварёшки да прочую рухлядь купят. Дора бы, конечно, половину своей отдала, да сдаётся мне, вы сами выбрать хотите и что приглянется, то и купить, правда, дочка? — он впервые назвал Тиру так и она невольно вздрогнула, но ответила, не отводя взгляда: — Да, отец, — она хотела сказать что-то ещё, но тут Дороти не выдержала и всхлипнула, закрыв лицо руками, и Тира сделала то, что ещё пару недель назад считала невозможным. Осторожно обняла женщину за плечи и погладила по вздрагивающей спине, говоря негромко и мягко: — Ну что вы… мама… не плачьте… пожалуйста. Слово, которого Тира сначала просто не знала, а потом истово ненавидела, далось ей так же непросто, как бой с Бафометом, но… Это был её личный демон-лорд, а слово «мама» стало полуночным болтом, который она всадила в его чёрное сердце, навсегда отправляя поганую тварь в бездну забвения. Дороти замерла, услышав его, а потом подняла на Тиру полные слёз глаза, смотрела долго, не отрываясь, и словно видя в ней что-то, прежде скрывавшееся в тенях прошлого, а потом благодарно улыбнулась дрожащими губами и прошептала, крепко обнимая её: — Не буду, дочка… — Развели сырость, — пробурчал Орест, хоть и его глаза подозрительно блестели, — того и гляди — утопнем! Пойдём-ка собираться, сынок, а вы кончайте сантиментами заниматься, тут дел невпроворот, а они… Одно слово — женщины. Тревер промолчал, но Тира видела — он прекрасно понял, чего ей это стоило, и гордился её очередной победой над собственным прошлым. И если получилось у неё, значит сможет и он, и никаким демонам не устоять против них — единых душами, сердцами и помыслами. Вместе они непобедимы, так было, есть и будет всегда.

***

В отличие от Тревера и, тем более, её самой, Дороти знала рынок, как свои пять пальцев, а потому покупки заняли гораздо меньше времени. Она сразу же привела Тиру к лучшей посудной лавке Карпендена, где нашлось всё необходимое, было быстро выбрано, куплено и отправлено домой с посыльным. Потом пришёл черёд занавесок, простыней и прочей мягкой рухляди, в которой Дороти разбиралась прекрасно, а её советы позволили изрядно сэкономить время и деньги. Отправив домой второго посыльного, они перекусили на открытой террасе одной из многочисленных таверн, а после поспешили в храм — сообщить Зосиэлю, что он может спокойно возвращаться домой. Тира заметила его первой. Жрец стоял у изящной статуи, изображающей прекрасную юную деву, и увлечённо разговаривал о чём-то с высоким и стройным белокурым юношей. Она тронула Дороти за рукав и указала глазами на собеседников, а приближаясь к ним, продолжала внимательно изучать юношу: тонкие, аристократичные черты лица, загорелая чистая кожа и восхищённо-восторженный взгляд, устремлённый на Зосиэля. В левой кисти незнакомец сжимал бумажный свиток, и активно жестикулировал правой рукой. Но вот Зосиэль заметил их, удивлённо приподнял брови и сказал что-то собеседнику и тот, замолчав, тоже повернулся к ним, а жрец встревоженно спросил: — Мама? Тира? Что-то случилось? — Ровным счётом ничего, — ответила Тира, — мы просто кое-что покупали для дома и решили к тебе заглянуть, хорошей новостью поделиться. — Правда, сынок, — Дороти тепло улыбнулась и погладила Зосиэля по плечу, — ты лучше скажи, домой-то когда вернёшься? — Домой… — жрец на мгновение замолчал, и Тира, прекрасно зная, о чём он сейчас думает, сказала: — Гостьи уехали сегодня утром, а нам с Тревером не помешает ещё одна пара рук, мы перебираемся к себе. — Так… скоро? — сорвалось с губ Зосиэля, а в глазах отразилась растерянность. — Но он же… — Сам себя не достроит, — Тира многозначительно посмотрела на него, — но если у тебя по-прежнему куча церковных дел… — Вовсе нет, — поспешно заверил её жрец, — я закончу разговор с… Ох, прошу простить мою невежливость. Я так растерялся, увидев вас, что совсем забыл представить своего друга — ревностного прихожанина нашего храма и прекрасного поэта Эриэла Вейра, — он повернулся к юноше, учтиво склонившему белокурую голову: — Эриэл, это моя мама и… — Командор Пятого крестового похода, победившая проклятую ведьму Арилу Ворлеш и навсегда покончившая с Мировой Язвой, — негромким и приятным голосом закончил за него поэт. — Я безмерно счастлив видеть вас так близко… Зосиэль столько рассказывал о вас, но… — он приложил изящную кисть к груди, — каюсь, я представлял вас совсем иной. — И какой же? — невольно улыбнулась Тира, видя, как вспыхнули от смущения оба и жрец, и сам Эриэл. — О, Шелин! — воскликнул поэт, становясь совершенно пунцовым. — Когда же я уже научусь держать язык за зубами и не выпаливать, словно из катапульты, всё, что на уме! Леди командор, простите ли вы мою дерзость? — Прощу, если скажешь, какой ты всё-таки меня представлял, не хочу умереть от любопытства в ближайшие полчаса, — её откровенно забавляло это совершенно детское смущение, выдающее юный возраст поэта гораздо сильнее, чем внешность. — Я… — опуская небесно-голубые глаза начал Эриэл, — представлял вас паладином Иомедай — прекрасной и грозной, как и сама Наследница, а вижу хрупкую деву, тонкую и гибкую, как виноградная лоза, и совсем не… — Грозную? — помогла ему Тира, а когда юноша поспешно кивнул, сурово сдвинула брови и спросила: — А если так? — она не удержалась и подмигнула поэту, и тот заливисто и совсем по-мальчишески рассмеялся, глядя на неё полным облегчения и горячей благодарности взглядом. Зосиэль послал ей тёплую улыбку и мягко произнёс: — Эриэл мечтает написать поэму о нашем крестовом походе и просил меня познакомить его с тобой, чтобы ненароком не исказить твой героический образ. Но похоже, его молитвы Шелин были настолько пылкими, что ваша встреча состоялась гораздо раньше, чем я успел заикнуться об этом. — О да, — лучезарно улыбнулся юноша, — и я был бы счастлив встретиться с вами ещё не раз, ведь нужно столько всего узнать и записать! Я ратую за единство поэзии и исторической правды, а этого невозможно достичь, не изучив досконально то, о чём собираешься писать! Я знаю, что прошу слишком много, но… может, вы найдёте время и… — Эриэл! — воскликнул жрец, но его глаза смотрели на юношу с теплом и… чем-то ещё, таким знакомым ей самой. — Не думаю, что Тира… — С удовольствием поболтает с тобой в перерыве между готовкой еды и подачей Треверу гвоздей и досок, — напуская на себя серьёзность, ответила она. — Нам предстоит грандиозное сражение со стройматериалами с последующим превращением их в дом, и… — Я с радостью вам помогу! — выпалил поэт, а Зосиэль прикрыл ладонью глаза. — Правда, я не умею работать с деревом, но зато могу… подавать кирпичи и очень люблю готовить! — Вот и договорились, — она снова улыбнулась, видя, как засияли большие голубые глаза, наивные и чистые, словно у ребёнка. — А теперь мы, пожалуй, пойдём. Зосиэль, ты с нами? — Я… вернусь к ужину, — чуть помедлив, ответил жрец, бросая быстрый взгляд на светящегося от радости Эриэла, — покончу с делами, и… — Вот и славно, сынок, — с улыбкой произнесла молчавшая всё это время Дороти, крепко обнимая жреца, — соскучилась я… — И я, мама, — тихо произнёс Зосиэль с той самой трогательной теплотой, поразившей Тиру ещё во время похода.

***

Жрец действительно пришёл к ним с Тревером поздним вечером, они как раз закончили раскладывать вещи и расставлять немногочисленную мебель, и принесённый Зосиэлем ужин оказался как никогда кстати. Проголодаться успели оба, ведь пока Тира и Дороти меняли золото на вещи на карпенденском рынке, Тревер и Орест успели не только аккуратно сложить купленные кирпичи, но и перевезти мебель — те самые шкаф, стол и стулья, без которых жить, конечно, можно, но очень неудобно. Прощаясь, Винис-старший пообещал прийти рано утром и начать класть кухонную печь, ведь таскать еду из дома — крайне сомнительное удовольствие. Тревер кивал, слушая отца, а его уставшее лицо было настолько умиротворённым и счастливым, что Тира окончательно убедилась — решение переехать сюда было абсолютно верным. Вымотавшись за день, не станешь размышлять о прошлом и бичевать себя колючим хлыстом вины, на это просто-напросто не хватит сил. Проводив отца, Тревер разделся до пояса, а Тира поливала его нагревшейся за день водой из большого ковша, купленного сегодня по совету Дороти. Это, конечно, ни шло ни в какое сравнение с посещением нормальной купальни, но лучше так, чем пачкать чистую постель и морщиться от запаха собственного тела. Зосиэль появился как нельзя вовремя, и принёс не только горячую и вкусную еду, но и несколько магических светильников, заменяющих обычные свечи и куда более безопасных. Жрец терпеливо дождался, пока они поужинают, а потом сказал, требовательно глядя в глаза Тиры: — А теперь расскажи, что случилось, пока меня не было. Отец не стал вдаваться в подробности, просто сказал, что Эвелина больше никогда здесь не появится, а мама… заплакала и ушла к себе. Меньше всего я хотел довести её до слёз, но я должен знать всё. — А что тут знать? — поморщился Тревер. — Сначала она полезла к тебе, потом — ко мне, а я… снова провалился в прошлое и… швырнул её в розовый куст. — Она… цела? — К сожалению, да, если не считать царапин, которые вскоре заживут, — ответила вместо Тревера Тира и добавила: — Летя в куст, Эвелина успела сочинить байку о брате, попытавшемся её изнасиловать, но нарвалась на меня и ложь треснула по швам, не успев никому навредить. Я… не спала, когда она явилась к тебе, и слышала всё. — Богиня… — Зосиэль вспыхнул и отвёл взгляд, — я думал, что подобное возможно только у демонов, которым плевать на всё, кроме похоти, но Эва… Я буду молиться о ней и просить Шелин вразумить эту заблудшую душу. — Она того не стоит, братишка, — скривился Тревер, — да и нужны ей твои молитвы, как мёртвому припарки. Она выбрала себе богиню по душе, вот пусть и целуется с осами, пока не… — он осёкся под осуждающим взглядом жреца и махнул рукой: — А, впрочем, делай, что хочешь, только меня не проси молиться за неё, я и за себя-то не… — Я думал об этом, брат, и рискнул принести тебе это, — негромко начал Зосиэль, вытаскивая из поясной сумки и кладя на стол небольшую книжку, — помнишь? Тревер бросил быстрый взгляд на томик и глухо прочёл вслух название: — «Мелодии внутренней красоты»… Ты думаешь, это мне поможет? — Я верю, что ты можешь примириться с богиней, но открывать его или нет — решать только тебе, — убеждённо произнёс жрец. — Ладно, — Тревер перевёл дыхание, взял книгу и сунул в верхний ящик стола, — посмотрим. Лучше скажи, что за воздыхатель у тебя появился? — спросил, желая поскорее сменить тему. — Возды… ты о чём? — непонимающе воззрился на него Зосиэль, но заметил лукавую улыбку Тиры и смущённо улыбнулся: — Если ты об Эриэле, то он вовсе не… он просто очень одарённый молодой поэт, истово верующий в Шелин и… — Очарованный одним из её жрецов настолько, что даже согласен гнуть спину, строя дом его брата? — Тревер многозначительно усмехнулся. — О, богиня, да при чём тут я? — воскликнул с почти искренним возмущением Зосиэль. — Эриэл действительно придёт сюда завтра, но вовсе не ради меня, а ради Тиры. Но ты не подумай ничего такого, брат, он — целомудренный и скромный юноша и просто хочет написать поэму о нашем крестовом походе и его командоре. Я уже рассказал ему всё, что знал, но жажда знаний в Эриэле столь велика, что этого ему оказалось мало, вот он и… — Я сделаю вид, что поверил тебе, — ухмылка Тревера стала чуть шире, — и буду надеяться, что от этого твоего поэта будет хоть какой-то толк. Стихами и болтовнёй дом не построишь, в отличие от рук, а если он будет без умолку нести поэтический вздор и путаться у нас под ногами, пусть пеняет на себя. — Не будет, — уверенно сказал Зосиэль, но от Тиры не ускользнули мелькнувшие в его глазах искры, зажжённые юным Эриэлом Вейром. — Он не только пишет прекрасные стихи, но и отменно готовит, так что помехой точно не станет. — Надеюсь, — утрированно хмуро буркнул Тревер, а вскоре жрец попрощался и ушёл, оставив их вдвоём.