Правильный ведьмак!

Потом говорили, что этот няшный пупсик пришел с севера, со стороны Канатчиковых ворот. Он шел, чуть неуклюже растягивая неудобные и чересчур узкие штанишки, делая «Грммм» в ответ на дискомфорт в промежности, а навьюченную лошадь вел под уздцы. Путник постоянно оглядывался – опасался, что за ближайшим кустом раздастся звон цыганской гитары, а значит, пиши пропало. С недавних пор не было спасения от темнокожих воришек, и за лошадкой стоило бы присматривать. Надвигался вечер, и лавки канатчиков и шорников уже закрылись, а улочка опустела. Было тепло, но на человеке был черный плащ, накинутый на широкие плечи. Он обращал на себя внимание ростом и массой идеально накаченного тела. Путник остановился перед трактиром «Старая Преисподняя», постоял немного, прислушиваясь к гулу голосов. Трактир, как всегда в это время, был полон народу. Изнутри доносился звон лютни. Пели что-то про монету. Незнакомец сплюнул и не вошел в «Старую Преисподнюю», а повел лошадь дальше, вниз по улочке к другому трактиру, поменьше, который назывался «У Лиса». Здесь дурных песен не было, но было пустовато – трактир пользовался не лучшей репутацией: там обычно собирались любители никому не нужных канонов и логики повествования, или по-простому — хейтеры. Трактирщик поднял голову от затертой до дыр книжки какого-то польского писаки, пустил скупую мужскую слезу и смерил гостя взглядом. Чужак, все еще в плаще, стоял перед стойкой твердо, неподвижно и эпично молчал. – Что подать? – осторожно произнес трактирщик, ожидая любой фигни в эти нелегкие времена. – Кефирчику бы мне, – сказал незнакомец. Голос был неприятный с несколько фальшивой хрипотцой. Трактирщик облегченно выдохнул и наполнил щербатую глиняную кружку обезжиренным кефиром. Незнакомец не был стар, но волосы у него были почти совершенно белыми, идеально расчесанными рукой стилиста. Под плащом хрустели кожаные штаны, скрывающие идеально накаченные булки, которые, как две сверкающие полусферы, вырисовывались под стертой кожей, когда плащ раздувало ветром. Он носил потертую кожаную куртку с заклепками в стиле Хард-рок со шнуровкой у горла и на рукавах, которые еще больше подчеркивали пафосность образа. Когда сбросил плащ, стало видно, что на ремне за спиной у него висит меч, купленный на Алиа-экспресс по скидке. Ничего странного в этом не было, в Вызиме почти всех закупались там. Разговоры затихли, и все местные пьянчужки напряженно вглядывались в одну точку чуть ниже его пухлых губ и не могли отвести глаз — маленькая жопка на подбородке не могла не привлечь внимания завсегдатаев. Незнакомец не присел к столу, где расположились немногочисленные гиковатые посетители, а остался у стойки, внимательно изучая трактирщика взглядом из-под желтых контактных линз, из-за которых его глаза постоянно слезились. Ему бы их снять к чертовой матери, но он мужественно держался. Трактирщик напряженно изучал жопку. У него даже мелькнула мысль сунуть в нее палец, но он сдержался. – Ищу качалку на ночь, – проговорил он, отхлебнув из кружки. Кружка на мгновение заслонила от окружающих жопку. Кефирчик заструился по его идеальному подбородку, вгоняя окружающих в краску. – Нету, – сглотнул трактирщик, с великим трудом сбрасывая наваждение. – Спросите в «Старой Преисподней». Там точно есть. Там еще и песни поют… – Я бы хотел здесь. – Нет! – Трактирщик побледнел и отстранился. Глаз его ощутимо задергался, как в припадке. – Я заплачу чеканной монетой, – тихо и как бы неуверенно сказал чужак, слизывая кифирчик с жопки. Тогда-то и началась эта паскудная история. Сил у окружающих уже не осталось. Чернокожий верзила, – обычное дело в этот средневековый век, – с момента появления чужака не спускавший с него угрюмого, затравленного взгляда раздавленных надежд, встал и подошел к стойке. Двое из его дружков-гиков встали шагах в двух позади. Одеты они были в футболки с оскаленной волчьей мордой и названием какой-то переоцененной компьютерной игры. – Повтори, только повтори это еще раз, мать твою! – гаркнул черный, подходя к незнакомцу вплотную. Жопка его не впечатлила. Незнакомец взял свою кружку и скрипнул штанами в сторону, делая громкий «Грмм». Взглянул на трактирщика, но тот отвел глаза. Он и не думал защищать человека, произнесшего строчку из проклятого всеми шлягера, будь у него хотя бы во лбу еще одна жопка. Он сейчас был бы рад даже Ольге Бузовой. – Английский, мать твою! – продолжал черный, от которого несло чипсами и злобой. – Ты говоришь по-английски? – Это он ставит высокие оценки на Imdb, – промямлил один из тех, что стояли позади. Второй захохотал. – Ведьмаку заплатите… – рявкнул афровызимец. Только теперь незнакомец взглянул на него. – Чеканной монетой! – Оаоуо! – не выдержал трактирщик и заплакал. Дылда [мы уважаем чернокожих, и не хотим их обидеть, но вынуждены ради художественных целей употребить это слово – прим. авт.] выбил у незнакомца кружку и, одновременно схватив одной рукой плечо, впился пальцами другой в ремень, пересекающий наискось необъятную грудь чужака. Кефирчик полетел в сторону, обрызгав трактирщика с ног до головы, но тот уже был далеко в объятиях собственного несчастья. Один из стоявших позади размахнулся, собираясь ударить и ударил же! но железная пресуха смяла его руку в фарш. Чужак неловко развернулся на месте, собирая плечами посуду и стулья и выбил чернокожего из равновесия [он не хотел этого делать, это вышло случайно, так как герой уважительно относится к чернокожим и не хотел обидеть его чувств – прим. авт.]. Слишком длинный меч застрял в ножнах, но все равно ударил чернокожего по голове [эта оплошность также произошла случайно, а не из-за того, что вы могли подумать, что главный герой какой-то мускулинный расист – прим. авт.]. Пошла кутерьма и истерика. Поднялся крик мести за разлитый бесценный белок. Кто–то из гостей кинулся к выходу, оглушительно зовя милицию. С грохотом упал стол, глухо шмякнулась об пол глиняная посуда. Трактирщик – губы у него тряслись – глядел на громадный синяк на лице афровызимца, а тот, вцепившись пальцами в край стойки, медленно оседал, исчезал из глаз, будто тонул [еще раз хотим оговориться, эта ситуация совершенно случайна и никто не хотел, чтобы с этим чернокожим гражданином произошла подобная неприятность – прим. авт.]. Двое других лежали на полу с крупными шишками. Один не двигался, второй извивался и дергался в быстро расплывающейся желтой луже, отсвечивающей в свете каганцев. В воздухе дрожал, ввинчиваясь в мозг, тонкий, истошный крик лошади и гитарной струны. Трактирщик затрясся, хватил воздуха, и его начало рвать: Он хоть на край земли отправиться готов Сразить всех чудовищ убить всех врагов Он эльфов всех прогнал за дальний перевал Высокие горы на вечный привал Незнакомец отступил к стене. К такому бездарному исполнению далеко не шедеврального шлягера его жизнь не готовила. Меч он держал обеими руками, водя тупым концом в ножнах по воздуху. Гопники были подавлены и разбиты [чернокожий был прекрасным человеком, который любил детей и печь пироги с вишней, и пострадал тот случайно и никак иначе – прим. авт.]. Песня, как холодная грязь, облепила лица, связала члены, заткнула глотки. Он бьет не в бровь, а в глаз, был ранен много раз Он людям товарищ всегда он за нас К чему эта вражда никак я не пойму Он нас защищает – так налейте ж емууууу! В трактир с шумом и кряхтеньем ворвались трое доблестных милиционеров. Видимо, находились неподалеку или тоже захотели излить свои фэнбойские чувства труфэнам. Обернутые ремнями бутылки жаждали подорвать чьи-то задницы, но, увидев побитых друзей, милиционеры тут же выхватили мечи. Незнакомец прильнул спиной к стене, левой рукой вытащил из-за голенища энергетический батончик, который он специально отложил на случай, когда надо было перекусить. – Что тут за бардак?! – рявкнул один из милиционеров дрожащим голосом. На незнакомца, лопающего шоколадку, он не обратил ни малейшего внимания. – А ну немедленно прекратить это безобразие! Второй толкнул стол, мешавший ему зайти поющему трактирщику сбоку. – Жми за людьми, Чубчик! – крикнул он тому, что стоял ближе к двери. – Пусть оцепляют район! Тут ЧП! – Не надо, – стонал трактирщик, обливаясь слезами, и показывая пальцем на громилу. – Это он мне напомнииииил. – Оба вы пойдете! – заорал тот, у которого дрожал голос. – Кидай меч и шоколадку на пол и быстро жопкой в пол! И не наставляй ее на меня, гад! Ривянин выпрямился и сделал «Грммм». Левой рукой быстро смял пустой фантик и бросил за стойку, а правую, выставив ее в сторону милиционеров, напряг в идеальную бицуху и выставил обе жопки вперед. Сверкнули нашлепки, которыми была усыпана его куртка словно снегом. Хиссрич его знает, зачем они были нужны, но выглядело это эпично. Милиционеры моментально отступили, заслоняя лица предплечьями. Кто-то из гостей вскочил и бросился на колени, другой помчался к двери, не в силах выдерживать силу такой красоты. Женщина завопила. Дико, пронзительно, но крик быстро оборвался. И никто из присутствующих позже не сказал бы, что ей это не понравилось. – Сам пойду, – сказал незнакомец хмурым голосом, как человек, у которого постоянно першит в горле и ему срочно требуется Тик-Так. – А вы трое – впереди. Ведите к ипату. Заодно и в магаз заскочим. – Да, повелитель, – пробормотал милиционер, опустив голову, и, робко озираясь, двинулся к выходу. Двое других, пятясь, вышли следом. Незнакомец, бросив прощальный взгляд на остывающую лужу кефирчика, пошел за ними. 2 Велерад, ипат Вызимы, почесал подбородок и задумался. Мда, если бы у него была такая жопка, трудно представить каких бы он дел наворотил на месте этого здоровяка. И стал бы он сидеть тут и киснуть со скуки, когда есть такая штука на подбородке и можно идти кадрить мамзелей, как в былые времена? Он не был ни суеверен, ни трусоват, но перспектива остаться один на один с обладателем этого страшного оружия его не прельщала. Наконец он решился. – Выйдите, – приказал милиционерам. – А ты садись. Нет, не тут. Туда, подальше, где потемнее, и ее не так видно. – Спасибо, я постою, – сказал незнакомец, переминаясь с ноги на ногу. – Почему? – Господин, ипат… а он не может сесть, – прошептал милиционер. – Штаны у него слишком узкие. Говорит, боится порвать. – Ладно, хрен с ним, – сказал Велерад, поигрывая тяжелой бутылкой из-под шампанского, лежащей на столе. – Я Велерад, ипат, то бишь – местный гражданин начальник. Что скажешь, милсдарь разбойник, прежде чем отправиться в петушатник? Трое побитых, один из которых черный, затравленный трактирщик, распевающий ту самую песню – недурственно, вовсе недурственно. За такие штучки у нас в Вызиме сажают на… сам знаешь на что. Но я – человек справедливый и прогрессивный, сначала выслушаю твою версию, прежде чем написать в протоколе свою. Говори. Громила расстегнул куртку. Два огромных полушария тут же раздвинули натянутую до предела кожаную ткань, открыв глазу жесткие черные кудряшки, которые тут же выпрыгнули из прорези на куртке, приглашая себя потрогать. Пока ипат боролся со своими внутренними, казалось бы давно уснувшими, демонами, незнакомец порылся немного в своих густых зарослях, перед которыми не устояла бы ни одна женщина со вкусом на огромных волосатых качков, и извлек на белый свет свиток из белой козловой кожи с пупырышками. – Это вы по спортзалам приколачиваете, – сказал он тихо. – То, что тут написано, правда? – А, – буркнул Велерад, успокаиваясь и глядя на вытравленные на коже руны. – Вон оно дело–то какое. Как же я сразу–то не сообразил. Ну да, правда. Самая что ни на есть правдивая правда. Подписано: Фольтест, король, владыка и пахан Темерии, Понтара и Махакама. Ну а коли подписано, стало быть, правда. Но руны рунами, а закон законом. Всякие дебильные песни распевать у себя под носом не позволю! Усек? Незнакомец кивнул, – понял, мол. Велерад гневно засопел. – Ты это… отделение свое закрой. Звякнула молния. Велерад чуть расслабился. – Знак ведьмачий при тебе? Незнакомец снова расстегнул заросли и полез за полу куртки, вытащил круглый медальон на серебряной цепочке. Не бог весть, что – явно сделано на скорую руку, но на медальоне была изображена ощерившаяся волчья морда. – Как звать–то? Мне воще–то все равно как, спрашиваю не из любопытства, а для облегчения совести. – Генри. – Кто? – Грммм… Гервант. – Гервант, так Гервант. Судя по массе – из Бодибилдии? – Из Бодибилдии. – Так. Знаешь что, Гервант? Об этом, – Велерад хлопнул ладонью по козловой шкуре, – забудь. Выкинь из головы. Это дело серьезное, на это специальный экзорсист требуется с опытом и желательно с регалиями от «Битвы экстрасексов». Многие пробовали и многих она переманила на свою сторону, это сейчас знаешь модно среди молодежи. Это, брат, не то что пару-другую подходов без разогрева сделать. – Знаю. Это моя профессия, гражданин начальник. Написано: годовой абонемент в «Олимп Адониса» и тридцать килограмм свежего творожка. – Абонемент, – выпятил губы Велерад. – Творожок, и личный тренер в придачу, как людишки болтают, хоть этого милостивый Фольтест не написал. – Тренер мне ни к чему, – гордо сказал Гервант. Он стоял неподвижно, свесив руки вдоль туловища, но все равно выглядел, как мощная скала в кожаных стрингах. – Написано: абонемент и творожок. – Ну, времена, – вздохнул градоправитель. – Ну и паршивые же пошли времена! Еще двадцать лет назад кто бы подумал, даже по пьянке, что такие профессии появятся? Ведьмаки! Странствующие лощеные качки-убийцы гендерквилов! Ходящие, словно продавцы пылесосов, по домам истребители интергендаров и бигендеров [вынужден оговориться, что это мнение данного персонажа, а никак иначе, так как некоторые дикие вещи, все-таки пока не изжиты в этом глупом мире, это фентезя – прим. авт.]. Гервант? В твоем цехе, ведьмаковском, пиво пить дозволено? – Кефир! Велерад хлопнул в ладоши и крикнул: – Пива с кефиром! А ты, Гервант, подходи поближе. Только руки не распускай. Пиво было холодное и пенистое. Кефир был жирненький и лип к губам. – Ну, говорю, времена настали, – снова затянул Велерад, прихлебывая из кружки. – Дерьма всякого развелось. В Махакаме нечисть кишмя кишит. По подъездам раньше гопари выли, а нынче, понимаешь, хипстеры, стартаперы всякие, куда ни плюнь – веганы или какая другая зараза. – Зараза! – кивнул ведьмак и нахмурился, глядя себе в кружку и считая пузырьки. – По селам навальнисты да либертарианцы детей умыкают, уже на сотни счет пошел. Коронавирус, о каком раньше никто и слыхом не слыхивал. Прям волосы дыбом встают и матом ругаться хочется. Ну и еще это вот, для комплекта! – Он толкнул свиток по столу. – Неудивительно, Гервант, что на вас такой спрос. – Это, гражданин начальник, королевское обращение, – поднял голову Гервант, слизывая усы от кефирчика. – Подробности знаете? Велерад откинулся на спинку стула, сплел пальцы на животе. – Подробности, говоришь? А как же, знаю. Не то чтоб одна бабка рассказала, но источники надежные. – Это мне и надо. – Уперся, стало быть. Ну, как знаешь, если что: туалет справа по коридору – рассказ будет длинный. Слушай. – Велерад отхлебнул пива, понизил голос, чтобы вышло атмосфернее. – Наш милостивый Фольтест, когда еще в принцах ходил, при старом Меделе, показал, на что способен, а способен-то он был на многое. Сначала идейками увлекся разными крамольными, за которые у нас в Вызиме положена дюжина ударов плеткой по заднице и ссылка куда следует. Но нашему королевичу мы как-то прощали. Мы надеялись, что со временем это пройдет. Ан нет. Книжек разных нехороших читать начал, да со сбродом разным дружбу водить стал. Я конечно тоже раньше в молодости всеми этими вещами левацкими увлекался, но это было больше, чтобы мамзелей, понимаешь, кадрить. А этот не. Вскоре после коронации, тут же после смерти прежнего-то короля «эксплуататора» — как сам королевич выражается —Фольтест превзошел самого себя. У всех у нас челюсти отвалились. Создал парламент, освободил крестьян, создал профсоюзы и поднял зарплату рабочим. – И как же вы это пережили? – Ну, решили женить срочно королевича, пока он не додумался запретить землю продавать. Но пацан и здесь поспел. Короче: заделал дитятко своей сестрице Адде под предлогом новомодной «Свободы любви от буржуазных предрассудков». Адда была моложе его, тоже увлекалась всем этим бредом про права и прочую муть, они всегда держались вместе, но никто ничего не подозревал, ну разве что королева… В общем, глядь, а Адда уже во-от с таким брюхом на митингах рабочих агитирует против «буржуазии, власти капитала и за диктатуру пролетариата», а Фольтест начинает заводить разговоры о Конституции. Половина баронов тогда сами чуть не родили от таких перспектив. Конституцию, понял, Гервант? Шоб каждая сволочь от крестьян до чумазых работяг равна со знатью была? – Угу. Кошмар. – Положеньице сложилось хуже некуда, а тут аккурат Визимир из Новиграда задумал выдать за Фольтеста свою Дальку, прислал сватов, а нам, понимаешь, хоть держи королька-то нашего за ноги-руки, потому как он, стоит ему увидеть разодетых толстосумов из чужого княжества, так он на них с кулаками кидается. Кричит: «Свободу трудовому народу!», и тапочек им в след. Сваты чуть ноги тогда не унесли. – Ишь, какие у вас тут страсти. – Ну, обошлось, и слава богам, иначе–то оскорбленный Визимир кишки б из нас повыпускал, и поди еще санкции какие наложил. На нас и так окрестные королевства косо смотрят, не хватало нам еще свое производство налаживать взамен заграничного. Потом, не без помощи Адды, которая повлияла на братца, нам удалось отсоветовать сопляку раньше времени Конституцию устанавливать. Хотя это было не просто. Ну а тут Адда возьми и роди, в положенное время, а как же – свобода-свободой, а ребенок лезет по расписанию. А теперь слушай, потому как тут–то и началось. – Можно мне еще? – Да, конечно. Того, что родилось, почти никто и не видел. Ну, там, одна повитуха выскочила в окно из башни и убилась насмерть, другая спятила и до сих пор не отошла. Потому–то я и думаю, что ребеночек, дитятко королевское, чем-то не тем вышел. Я и знал, что эти самые идейки ни к чему хорошему привести не способны. Впрочем, она тут же пропала, никто, сдается мне, особо не спешил ее всем показывать. Адда, на свое счастье, родов не пережила. А потом, братец ведьмак, Фольтест в очередной раз сглупил. Ублюдка-то надо было отдать в государственный детсад иль, может, закопать где-нить на пустыре, а не воспитывать по современной моде. Прививки там какие-нибудь, припарочки. Над картошкой подышать, киросинчику в голову втереть, как в мое время делали… – Что теперь рассуждать, – поднял голову Гервант. – Поздно. Во всяком случае, надо было вызвать кого-нибудь из попов. Покрестили бы, может оно и прошло бы. – Это ты о мошенниках с кадилами? А как же! Их сюда с десяток слетелось бородами трясти, но уже после того, как стало ясно, что там растет. И по ночам вылазит, чтобы поедать человеческие мозги. А вылазить-то начало не сразу, э, нет. Семь лет после жили мы спокойно, только косились на свет из окошка. А тут однажды ночью, аккурат было полнолуние, во дворце визг, крик, переполох! Да что долго рассусоливать, сам знаешь, оповещение королевское читал. Дитятко подросло, и неплохо, да и зубки вымахали ого–го! Оказалось, что девочка отмежевалась от своего прогрессивного папаши, и взамен стала еще прогрессивнее. Перебралась в склеп, перестала отожествлять себя с женским полом. Стала этим, как жеш его… а, гендером! Сразу же перестала мыться, стричься, брить подмышки, к спорту немедленно стало относиться крайне пренебрежительно, особенно, если тот делает стройнее. Про косметику какую или крема вообще попробуй заикнись – убьет! Зато жрет за четверых. Одним словом, упыриха! Эх, жаль, ты замученных ею не видел. Как я. Иначе б постарался Вызиму стороной обойти. Гервант молчал и попивал питательный кефирчик. – И тогда, – продолжал Велерад, – Фольтест скликал к нам целую орду всяческих колдунов, экстрасексов разных, шептуний и чумаков, чтобы они из девки эти гендеры повывели. Орали они друг на дружку, водой заряженной брызгались и чуть не побились своими посохами, которые, видно, носят, чтоб собак отгонять, ежели кто науськает. А науськивают-то, я думаю, регулярно. Ты уж прости, Гервант, ежели у тебя другое мнение о экстасексах и газерованной водичке. Полагаю, в твоем цеху их тоже немало, но на мой вкус – так это дармоеды и дурни. К вам, ведьмакам, в народе больше уважения и доверия – да и пахните вы приятней. Это что за запах? – One Million. – Надо тоже такой прикупить. Ну, ближе к делу, – гражданин начальник, заглянув в кружку, долил пива себе и кефирчику Герванту. – Некоторые советы этих экстрасексов поначалу казались не такими уж идиотскими. Один, например, предложил спалить упыриху вместе с дворцом и склепом, другой посоветовал отрубить ей башку заступом, остальным подавай осиновые колья, которые следовало вбить ей в разные части тела, конечно днем, когда дьяволица спит в гробу, притомившись после ночных выносов мозгов. Я бы так и сделал, но король задвинул идейку, ссылаясь, на то, что «щас бы вбивать колья в 1К241 году». Я даже себя внезапно старым почувствовал. К несчастью, нашелся один шут в рубище в лаптях и с плеткой, который заявил, что все это тлетворное влияние Запада, и можно расколдовать и из упырицы снова получится Фольтестова дочечка, красивенькая как картинка, с выбритыми подмышками. Надо только изловить ее сетями, а потом насильно помыть, постичь, обрить, увлажнить голову водами разными туалетными, и читать ей на ночь «Домострой», и привет, дело в шляпе. После чего – представляешь себе, Гервант, что это был за придурок, – он отправился на ночь во дворец и орал там на нее, призывая к совести и к ее женской сущности. Когда разговор перешел на «Ты жеш будущая мать!», его крик очень резко оборвался и перешел в жалобное попискивание. Потом и оно оборвалось. Как легко догадаться, осталось от него маловато, почитай, только причинное место. Но Фольтест вцепился в его идейку, как он до такого цеплялся к этим правам. Запретил убивать упырицу и изо всех возможных дыр королевства притащил в Вызиму шарлатанов, чтобы те переколдовали ведьму в принцессу. Это была, доложу я тебе, та еще компания. Какие-то скрюченные бабы юродивые сталинистки с иконами, хромоногие члены секты Германа Стерлигова, попы, вещуньи, зрители телеканала «РЕН», свидетели Михаила Задорнова, грязные, братец, завшивевшие, – страх, да и только. Слезы. Ну и давай они шампунить, в основном над нашими мозгами. Правда, некоторых Фольтест не без помощи Совета расколол быстренько по теоретическим вопросам, нескольких даже острастки обобществил, но маловато, маловато. Я б, к примеру, всех их в петушатник отправил. Ну о том, что за это время упырица ухитрилась заебать кой-кого, наплевав на мошенников и их пляски с кадилами, думаю, говорить не приходится. Да и о том, что Фольтест во дворце больше не жил. И вообще никто уже там не жил. Велерад замолчал, отхлебнул пива. Ведьмак пил кефирчик. – Так оно и идет, Гервант, шесть лет уже, потому как Оно уродилось лет четырнадцать назад. Были у нас за это время и заботы иного характера, подрались мы таки с Визимиром из Новиграда показал ему Фольтест кукиш – обычное дельце, умрем все до последнего! Фольтест, кстати, уже меньше говорит о Конституции, все больше сидит у камина перед закрытым окном, по которому бьют тяжелые капли дождя, и разглядывает присылаемые соседскими дворами портреты, которые раньше прямым ходом отправлял в отхожее место. Но время от времени на него обратно находит, и он принимается рассылать гонцов на поиски новых победителей «Битвы экстрасексов». Ну и награду положил скидку, из-за чего сбежалось несколько сумасбродов, странствующих качков-мошеров и косплееров, даже один известный актер, известный всей округе недоумок, да будет земля ему пухом. А упырице хоть бы хны. Время от времени заебет кого. Привыкнуть можно, если сделать телевизор погромче. А от тех героев, что пытаются ее расколдовать, хоть та польза, что бестыжая нажрется, не отходя от кассы, а в стране становится меньше идиотов. У нас даже количество взятых микрокредитов в целом по стране меньше стало – а это прогресс! А Фольтест живет теперь в новом дворце, вполне приличном и не лезет со своими реформами. – За шесть лет, – Гервант поднял голову, – за шесть лет никто так и не отмыл ее? – Правда твоя. – Велерад проницательно глянул на ведьмачью жопку и смутился. – Потому, похоже, и сделать-то ничего нельзя – слишком злобная и хитрая деваха выросла. Придется терпеть и относиться философски. Диалектически, как Фольтест выражается, – мы ее не трогаем, и она нас не трогает, а еще и всяческих мракобесов меньше становится. Но Фольтест все еще велит приколачивать свои призывы и обращения в качалках, на вокзалах и в общественных туалетах. Вот только больно мелкий качок пошел. Недавно, правда, объявился один особой эпичный экземпляр с какой-то резиновой дрянью закаченной себе в руки, так он хотел абонемент непременно получить вперед. Ну, посадили мы его в мешок, значит, и кинули в озеро. Так он не потонул, гад. Та дрянь, что в его руках, его на плаву держит – плавает он кругами и визжит изнутри. Мы на лодке подплыли и принялись мешок веслами лупить. Насилу справились, но он там так и держится на середине озера. Ты проезжал, видел? – Ага, его бобры себе в плотину приспособили. Некуда от этих жуликов деться. – Это точно. Их даже, я бы сказал, с избытком, но на всех не хватает, – поддакнул ипат, не спуская с глаз с жопки. – Потому, когда пойдешь во дворец, не проси абонемент авансом, и не дави на жалость – он это чует. Если, конечно, пойдешь. – Пойду. – Ну, твое дело. Только не забудь мой совет – эти твои обтягивающие гламурные штаны и бижутерию свою сними, не любит король цацок этих. И жопка твоя на него точно не подействует – него точно такая же. Лучше нацепи свитер растянутый с мишкой олимпийским и треники. Ну а коли уж мы заговорили о награде, то последнее время людишки стали поговаривать о второй части. Я тебе говорил: тренера. – Мне… – Я помню, и все ж таки не было недостатка в дурнях, которые во весь опор помчались во дворец, как только разошлась весть о первоклассном тренере. Конкретно, два актера-подмастерья, которые, говорят, готовяться к трудным ролям в русских комедиях и набираются психологической устойчивости. Слушай, почему актеры такие идиоты, Гервант? – Не знаю. А ведьмаки, гражданин начальник, пытались? – Не без того, а как же. Однако чаще всего, узнав, что упырицу надобно не убить, а помыть с мыльцем, тут же пожимали плечами и уезжали. Потому-то мое уважение к вашему брату серьезно выросло. Ну а потом приехал один, тебя помоложе, имени не упомнил, если он вообще его называл. Этот пробовал. – Ну и? – Сидел вот точно тут, где ты сидишь и плакал – тооооненьким голоском. Гервант покачал головой. – Это все? – Был еще один. Велерад помолчал. Ведьмак потягивал кефирчик. Кефирчику было много. – Да, – сказал наконец градоправитель. – Был. Сначала, когда Фольтест пригрозил ему бутылкой, ежели тот прибьет или покалечит упырицу, он только рассмеялся и стал собирать манатки. Ну а потом… Велерад снова снизил голос почти до шепота. Стало еще атмосфеней: – Потом принял заказ и пошел тренироваться. Понимаешь, Гервант, у нас в Вызиме есть пара толковых парней, притом и на высоких должностях, которым вся эта фигня осточертела. Слух прошел, будто эти люди втихую убедили ведьмака не тратить времени на всякие там банные процедуры, с ходу прибить упырицу, а королю сказать, что, мол, мыльце попало ей в глазки, она разнервничалась и свалилась с лестницы – несчастный случай на производстве. Король, известно дело, разозлится, но все кончится тем, что он даст тебе здоровенного пинка и придется записываться в спортзал по полной цене и платить тренеру зарплату. Шельма ведьмак в ответ: дескать, и вашего спортзала мне не нать, и тренера мне тоже не нать – сами свою ведьму расколдовывай, ментяра. Ну что было делать, поскребли мы по сусекам, купили ему творожку целый вагон… Только ничего из этого не получилось. Гервант забурлил кефирчиком. – Ничего, говорю, – сказал Велерад. – Ведьмак не захотел идти туда сразу, в первую же ночь. Грушу лупил, отжимался, скакал по лестницам. Махал палками, разминался на фоне заката и сидел в шпагате на фоне местной мусорной горы. Бегал по лесу с бревнами под музыку «Eye Of The Tiger» и баб пугал. Наконец, говорят, растянул поясницу или еще чего у него там не так повернулось, может протеин закончился. Ну, и в ту же ночь слинял, не попрощавшись. Гервант слегка скривил губы, изобразив некое подобие торжествующей улыбки. – У толковых людей, – начал он, – вероятно, цел тот творожок? Ведьмаки вперед не берут. – Ну да, – проговорил Велерад. – Вероятно, цел. – И сколько там? По слухам. – Кто говорит, десять… – ухмыльнулся Велерад. Гервант покрутил головой. – А кто, – буркнул градоправитель, – двадцать. – Не густо, если учесть, что на творожковой бирже сейчас дела плохи. Кстати, король-то дает тридцать. – Ага. И протеину тебе отольет, – съехидничал Велерад. – Да и о чем мы толкуем? Известное дело, не получишь ты того творожку. – Это почему же? – забеспокоился Гервант. Велерад хватил рукой о столешницу. – Гервант, не порти моего мнения о ведьмаках! Скис твой творожок – ему уже шесть лет с гаком! Упырица выедает мозги у полусотни мужиков в год и заражает своей глупостью в два раза больше баб. Нет, братец, я верю в чистоту и опрятность. Но что до вымывания из головы этих идеек – это уж чепуха, придуманная горбатым и сопливым старикашкой, который вконец поглупел от своего сладенького хлеба, ерунда, в которую не верит никто. Кроме Фольтеста. Разве не так, Гервант? Адда родила упырицу, потому что обчиталась всякой лобуды, и никакой мыльце с шампунькой тут не поможет. Упырица жрет мозги и кремовые помпушки, как… упырица, и надобно ее прикончить, нормально и попросту. Слушай, два года тому назад гопари из какой–то захудалой дыры под Махакамом, у которых дракон пожирал овец, пошли скопом, и защемили его. А мы тут, в Вызиме, ожидаем чуда каждое полнолуние и запираем двери на семь засовов или же привязываем к столбу перед дворцом этих самых гопарей, рассчитывая на то, что бестия нажрется и снова нырнет в свой гроб. – Недурственный способ, – усмехнулся ведьмак в кефирные усы. – Преступность пошла на убыль? – Держи карман шире! – Как пройти во дворец, в тот, новый? – Я провожу тебя. А как с предложением толковых людей? – Ипат, – сказал Гервант, – куда спешить? Ведь несчастный случай на работе может произойти действительно, независимо от моего желания. Тогда толковым людям придется подумать, как спасти меня от королевского гнева и подготовить тот творожок, о которых болтают… людишки. – Речь шла о десяти килограммах. – Э, нет, милсдарь Велерад, – решительно сказал ведьмак, отставляя пустую кружку, и слизывая усы. – Тот, кому вы предлагали десять, сбежал, стоило ему взглянуть на упырицу, и даже не торговался. Стало быть, риск гораздо выше, чем на десять. Ну, конечно, в отличие от него, я предварительно попрощаюсь. Велерад почесал затылок. – Гервант? Двенадцать? – Нет. Работа не из легких. Потребуется много энергетических батончиков и куриных грудок. Король дает тридцать, а должен сказать, что отмывать бывает легче, чем замачивать. В конце концов, кто–нибудь из моих предшественников замочил бы упырицу, если б это было так просто. Вы думаете, они дали себя загрызть только потому, что боялись короля? – Ну, лады, братец, – Велерад грустно покачал головой. – По рукам. Только чтоб королю ни гугу о возможном несчастном случае на… производстве. От всей души советую. 3 Фольтест был щупл, отличался красивым – слишком уж красивым для нашей книги – лицом. Его мог бы сыграть замечательный актер золотого века кино Кирк Дуглас, если бы у нас был фильм. Ему еще не стукнуло сорока, как решил ведьмак, почесываясь от колючего свитера с олимпийским мишкой. Он сидел на подоконнике огромных размеров, протянув ноги к окну, по которому как остервенелые долбили капли дождя. На коленях у него сидел громадный пушистый кот и мурчал. Рядом, на старом чемодане, сидел пожилой, могучего сложения бородатый мужчина и смотрел в пространство с выражением вселенской печали. За спиной у короля стоял другой, богато одетый, с гордым выражением на лице. Вельможа. – Ведьмак из Бодибилдии, – нарушил король недолгую тишину, наступившую после вступительных слов Велерада, когда конкретно так поднадравшийся ипат закончил. – Да, государь, – наклонил голову Гервант, придерживая парик одной рукой. – От чего у тебя так голова поседела? Много экранизаций смотришь? Ты вроде бы не похож на фанбоя? Ну ладно, ладно. Шучу. Вижу, что крашеный, не обманешь. Опыт, надеюсь, у тебя какой–никакой есть? – Да, государь. – Рад бы послушать. – Вы же знаете, государь, – склонился Гервант еще ниже, дивясь как свободно оказывается ходить в растянутых трениках, – что первое правило нашего спорт-клуба запрещает нам рассказывать о нашем спорт-клубе. Примерно тоже самое говорит и второе, но менее цензурным образом. – Удобные правила, господин ведьмак, весьма удобные. Ну, а если, к примеру, без подробностей, с лесовиками дело имел? – Да. – С вампирами, лешими, правозащитниками? – О, да. Фольтест замялся. – С упырями? – Да. Гервант поднял голову, глянул королю в глаза. Скосил глаза ниже. Жопка действительно была впечатляющей. Но до Гервантовой той было далеко. Фольтест тоже понял это и смутился. Гервант торжествовал. – Велерад! – А? Сусаю, госусарь! Ик! – Ты ввел его в курс? – Шоб я сдох, аше иичество. Ик! Он, шельма, оворит, шо ведьму можно воттакирастак ее, шельма. Ик! – Это–то я давно знаю. А каким образом, уважаемый господин ведьмак? Ах да, запамятовал. Первое правило... Ну хорошо. Только одно небольшое замечание. Захаживали тут ко мне несколько ведьмаков. Велерад, ты ему говорил? Острит! Поддержите, поддержите его, старенький же уже. Велерад, ну нельзя же так, сегодня только понедельник. Эхх… Поэтому мне ведомо, что ваша специальность в основном предусматривает… умерщвление, а не использование мыльца с пенкой. Запомни, об этом и думать не смей, в блокнотике себе запиши и повторяй перед сном. Если у моей дочери хоть волос с головы упадет, ты свою на плаху положишь, и не посмотрю я на твою эту... Ой, зараза! Это все. Острит и вы, государь Сегелин, останьтесь, сообщите ему все, что он пожелает, и покажите ему что попросит. Только чтоб без фанатизма. Они всегда много спрашивают, ведьмаки. Накормите, и пусть живет во дворце. У нас тут милая качалочка есть в подвале. Сам иногда пользуюсь, когда настроение есть. Нечего по городским подвалам валандаться. Король встал, согнал котика и направился к дверям, раскидывая фантики и пакетики из-под чипсов, покрывающих пол комнаты. У дверей обернулся. – Если получится, ведьмак, награда твоя. Возможно, еще кое-что подброшу, если выкажешь себя хорошо и не будешь потом выделываться. Конечно, в болтовне относительно тренера и протеинчика нет ни на грош правды. Надеюсь, ты не думаешь, что я опорожню собственные запасы ради первого встречного? – Нет, государь, не думаю. – Ну и славно. Это доказывает, что ты не глуп. Фольтест вышел, прикрыв за собой двери. Вельможа тут же уселся вместе с ипатом за стол. Ипат долакал наполовину полный кубок короля, заглянул в кувшин и трубно завыл. Острит, занявший подоконник короля, глядел на ведьмака исподлобья, поглаживая пластиковый турецкий материал. Сегелин, бородач, кивнул Герванту. – Присаживайтесь, господин ведьмак, присаживайтесь. Сейчас ужин подадут, курочку, кефирчик – как вы любите. Так что бы вы хотели узнать? Градоправитель Велерад, я думаю, сказал вам все, пока был в состоянии. Я знаю его, уверен, что он сказал скорее больше, чем меньше. Слышь, Велерад? Чего ты ему сказал? Велерад не смог внятно ответить, ибо был в состоянии весьма скотском и уже прибывал в более далеких мирах. – Всего несколько вопросов, – произнес Гервант. – Задавайте. – Господин градоправитель сказал, что после появления упырицы король призвал попов. – Так оно и есть. Только говорите не «упырица», а «богиня». А то знаете, бывает она ползает везде, не бай бог назовешь ее не так и начнется… – Среди попов был кто–нибудь известный? Знаменитый? – Такие бывали и тогда, и сейчас. Имен не помню… А вы, господин Острит? – Не припомню, – сказал вельможа. – Но знаю, что некоторые пользовались славой и признанием, и вроде бы мелькали пару раз на телеканале «Спас». Об этом многие говорили. – Было ли у них согласие в том, что уп… богиню можно направить на путь истинный? – Им далеко было до согласия, – усмехнулся Сегелин. – По любому вопросу – не прошло и пятнадцати минут, как начали друг друга за бороды таскать и толкаться. Но такое предположение высказывали. Речь шла о простом, вообще не требующем особого запара методе, и, как я понял, заключался он в том, чтобы провести ночь, от заката до плановой санпроверки, которая бывает по вторникам после пения петуха, в подземелье, и читать нараспев всякие жжшные охранительские статейки, а потом уставшую девоньку просто помыть в баньке. – Ах, шельма! – проснулся Велерад. – Я хотел бы услышать, как выглядит… богиня. – Вот такая вот… – брянул Велерад, размахивая руками в неистовстве. – Рожа – во! Жопа – во! Ик! Розовые патлы нечесаные, подмышки волосатые и тоже розовые! В ее богиничествости четыре локтя роста, она похожа на бочонок из-под пива, а пасть у нее от уха до уха, полная зубов, острых как кинжалы, у нее кроваво–красные зенки и прыщи по всей роже. Лапищи с ногтями как у рыси, свисают до самой земли! Удивительно, как это мы еще не начали посылать ее миниатюры в «Очевидное, невероятное»! Богине, чтоб ее чума взяла, уже четырнадцать годков, самое время выдать замуж за какого-нибудь принца! За окном раздался протяженный и отчаянный вой. Все присутствующие вздрогнули и прислушались. – Притормозите, градоправитель, – испугался Острит, поглядывая на дверь. Сегелин слабо улыбнулся. – Мы хотели сказать, – громко сказал Острит. – Сильная и независимая женщина не должна хотеть замуж и рожать детей! Она должна делать карьеру и заниматься творчеством, отринув традиции проклятого патриархата и мизогинии! Вой больше не повторился, и собравшиеся продолжили разговор, но уже на десять тонов тише. – Описание весьма красочное и достаточно точное, а именно это вас интересовало, уважаемый ведьмак, верно? – зашептал Остритт. – Велерад только забыл добавить, что богиня передвигается с невероятной быстротой и что она гораздо сильнее, чем можно судить по росту и строению. А то, что ей четырнадцать, – факт. Если это имеет значение. – Имеет, – сказал ведьмак. – А на людей она нападает только в полнолуние? – Да, – ответил Сегелин. – А еше бывает распаляется, если в прокате провалится какой-нибудь прогрессивный фильмец, вроде «Ангелов Чарли» или «Хищных птичек», снятой женщиной назло мужичью, тогда вообще держись и за пределы дома ни ногой. Во дворце же люди погибали независимо от фазы Луны и событий на общественном фронте. Но из дворца она выходит только по полнолуниям, да и то не всегда. – Был ли хоть один случай нападения днем? – Нет. Днем – нет. Днем она обычно бомбит в Твиттере. – Она всегда пожирает жертвам мозги? Велерад смачно сплюнул на солому. – Ааа, едрить мадрить, Гервант, сейчас же вечерять будем. Тьфу на тебя! Пожирает, обгладывает, оставляет – по–разному, в зависимости, видать, от настроения. У одного мужичка только голову отгрызла, нескольких выпотрошила, а других обгрызла начисто, можно сказать, наголо. Мать ее… – Осторожнее, Велерад, – прошипел Острит, озираясь. – О богине – что хочешь, но Адду не оскорбляй, потому как при короле-то и сам не отважишься. – А выжил кто–нибудь из тех, на кого она напала? – спросил ведьмак, казалось, не обратив внимания на вспышку вельможи. Сегелин и Острит переглянулись. – Да, – сказал бородач. – В самом начале, лет шесть назад, она набросилась на двух солдат, стоявших на страже у склепа. Одному удалось сбежать, но он изменился навсегда. – И позже, – вставил Велерад, – мельник, на которого она напала за городом. Помните? 4 В качалку, где поместили ведьмака, мельника привели на другой день поздним вечером. Привел его милиционер в фуражке, плотно надвинутой на глаза. В подбородке звездой горела жопка. «Воздух тут у них, наверное, хороший» – подумал ведьмак. Пока мельник рассказывал, Гервант делал подход на жим лежа. Особых результатов беседа не дала. Мельник был напуган, бормотал и заикался. Гораздо больше ведьмаку сказали его шрамы – морду ему расцарапали знатно: у упырицы были внушающие уважение челюсти и действительно очень острые зубы, в том числе непомерно длинные верхние клыки – четыре, по два с каждой стороны. Когти, пожалуй, острее рысиных, хоть и не такие крючковатые. Впрочем, свое мужское естество мельник все же потерял, исходя из его тенора. Покончив с осмотром, Гервант кивком отпустил мельника и милиционера. Милиционер вытолкал парня за дверь и скинул фуражку. Это был Фольтест собственной персоной. – Не вставай и оставь ты эти свои тренники, – сказал король. – Визит неофициальный. Ты доволен допросом? Я слышал, ты с утра побывал в хозяйственном магазине? Купил все необходимое? – Да, государь, – кивнул Гервант, укладываясь на скамью и снимая гриф. – Я подстрахую. Когда приступишь к делу? – До полнолуния четыре дня, – сквозь зубы прошипел Гервант, толкая вес. – После него. – Хочешь сначала взглянуть на нее? – Нет нужды. Но насытившаяся… богиня… будет не так подвижна. – Упырица, мэтр, упырица. Брось дипломатничать. Богиней–то она только еще будет. Впрочем, именно об этом я хотел с тобой поговорить. Отвечай неофициально, кратко и толково – будет или не будет? Только не прикрывайся своими правилами. Гервант бросил штангу и потер жопку. Он всегда так делал, когда думал. – Я подтверждаю, государь, что мозги ей можно вправить. И если не ошибаюсь, действительно проведя ночь во дворце и вымыв у нее серу из ушей. Если третьи петухи застанут упырицу вне гробницы с вымытой головой и с прочищенными ушами, то все получится. Обычно именно так поступают с упырями. – Так просто? – И вовсе не так просто, государь. Во–первых, эту ночь надо пережить и сберечь свои мозги. Во–вторых, возможны отклонения от нормы, истерики и пьяные выходки. Например, не одну ночь, а три. Одну за другой и психологическая реабилитация потом. Бывают также случаи… ну… безнадежные. – Так. – Фольтеста передернуло. – Только и слышу: замочить чудище, потому что это случай неизлечимый! Я уверен, мэтр, что с тобой уже потолковали. А? Дескать, заруби бабищу без церемоний, сразу же, а королю скажи, мол, иначе не получалось, и она замочилась до смерти. Не заплатит король, заплатим мы. Очень удобно. И дешево. Король велит отрубить голову или повесить ведьмака, а творожок останется таять в кармане. – А что, король обязательно прикажет обезглавить ведьмака? – поморщился Гервант, теребя жопку. И так он постоянно делал, когда начинал нервничать. Фольтест долго глядел на елозящего ведьмака, покрываясь мурашками. Наконец сказал: – Король не знает. Но учитывать такую возможность ведьмак все-таки должен. Теперь замолчал Гервант. Он подумал, что неплохо бы нагрузить еще блинчиков на гриф. – Я намерен сделать все, что в моих силах, – сказал он наконец после очередного взрывного подхода. – Но если дело пойдет скверно, я буду защищаться. У меня как раз с собой есть копия «Качая железо» с Арни и пара старых фильмов с Ван-Даммом. Всегда помогает, когда кто-то покушается на мою мужественность, и я точно пущу их в видик. Вы, государь, тоже должны учитывать такую возможность. Фольтест встал. – Ты меня не понял. Не о том речь. И кассеты свои оставь. Совершенно ясно, что ты ее замочишь, если станет горячо и грязь из ушей будет вымываться слишком плохо, нравится мне это или нет. Иначе она заебет тебя, наверняка и бесповоротно. Не дай боже сам таким станешь. Я не разглашаю этого, но не покарал бы того, кто поколотит ее в порядке самообороны. Но я не допущу, чтобы ее замочили, не попытавшись спасти. Уже пробовали поджигать старый дворец, в нее стреляли из мыльных пушек, лили на нее гель для душа, копали ямы, ставили силки и засады с вафельными полотенцами, пока нескольких «умников» я не вздернул. Но, повторяю, не о том речь. Слушай, мэтр… – Слушаю. – Если я правильно понял, после петухов упырицы не будет. А кто будет? – Если все пойдет как надо, и инструкция на упаковке шампуня не врет, будет четырнадцатилетняя девочка с сильными волосами без перхоти, которые пахнут лавандой и самовосстанавливаются. – Красноглазая? Шампунь детский, без слез? – Нормальная девчонка с выбритыми подмышками. Но только… – Ну? Так и знал, что взрослый шампунь! – Нет, я имел в виду физически. – Час от часу не легче. А психически? Каждый день на завтрак обезжиренный творог? Эфир Навальный-Live? – Нет. Психически… трудно сказать… Думаю, на уровне, ну… подписчика Лентача. Ей понадобится заботливый уход. Довольно долго. – Это ясно. Мэтр? – Меня зовут Генри. – А это… может повториться? Позже? Ведьмак загадочно промолчал. Очень загадочно. – Так, – сказал король, в свою очередь теребя себя за жопку. Они теперь стали как братья-близнецы. – Стало быть, может. И что тогда? – Если после долгого, затянувшегося на несколько дней беспамятства она снова начнет бузить, вам придется отправить ее жить в Стокгольм. И как можно скорее, и в один конец. Фольтест нахмурился. Его мозги лихорадочно подсчитывали расходы. – Однако не думаю, – добавил Гервант, – чтобы до этого дошло. Для верности я дам вам, государь, несколько советов, как уменьшить опасность и сберечь кошелек. – Уже сейчас? Не слишком ли рано, мэтр? А если… – Уже сейчас, – прервал ведьмак. – По-всякому бывает, государь. Может случиться, что наутро вы найдете в склепе расколдованную богиню и мое прекрасное бледное тело. – Даже так? — занервничал король. — Несмотря на разрешение на самооборону? Которое, похоже, не шибко тебе и нужно. – Это дело серьезное, государь. Риск очень велик. Поэтому слушайте: богиня должна будет постоянно носить на шее мешочек с пахучим чесноком, лавандой и волчьей ягодой, вокруг пояса затянуть поясок с молитвами святой Матронушки и придется купить ей циркониевый браслет. Утро пусть начинает с ледяной ванной, а потом суйте ей в рот кусок черного хлеба и пусть пьет заряженный кипяток под программу «Доброе утро», на обед топленое молоко с пенкой. Каждый вечер нужно по часу дышать над картошкой под колючим одеялом, с банками и горчичниками на спине, ноги обязательно держать в тазике с горячей водой c горчицей. Перед отбоем пусть занимается по программе ежедневных приседаний Сергея Бубновского, спит завернутой в старое дедушкино одеяло 40-х годов, с которым он всю Белоруссию прошел. И проследите, чтобы не выходила из дому без шапки и специальных утягивающих венгерских термоштанов. Лучше всего пусть ходит в них постоянно. Днем и ночью. Тогда ваша дочурка будет в не опасности. – А это сработает? – Точно сработает. Я так все детство провел, спасибо дяде Весемиру, – похвастался Гервант с трудноуловимой грустинкой в голосе. – Заметно. Фольтест задумался. – Благодарю за советы, мэтр. Я буду придерживаться их, если… А теперь слушай меня внимательно. Если увидишь, что случай безнадежный и ушная сера-таки проникла в мозг, убей ее. Если снимешь заклятие, но девочка не будет… нормальной… если у тебя возникнет хотя бы тень сомнения в том, что все прошло удачно, убей ее. Не бойся меня. Я стану на тебя при людях кричать, называть дешевкой и подлецом, выгоню из дворца и из города, расскажу, как ты пытался приставать ко мне на людях, и распространю другие клеветнические слухи сексуального характера, ничего больше. Награды, разумеется, не дам. Ну, может, что–нибудь выторгуешь… Сам знаешь у кого. Они помолчали. – Гервант. – Фольтест впервые назвал ведьмака по имени. – Слушаю. – Сколько правды в слухах, будто ребенок родился таким только потому, что Адда была моей сестрой? – Не много. Порчу надо навести. Чары не возникают из ничего. Но, думаю, ваша связь с сестрой послужила поводом к тому, что кто-то бросил заклинание, а значит, и причиной такого результата. – Так я и думал. Так говорили некоторые из попов, правда, не все, и больше под хмельком от кагора. Гервант. Откуда все это берется? Чары, магия, феминизм третьей волны? – Не знаю, государь. Попы и видеоблогеры-охранители пытаются отыскать причины таких явлений. Нам же, ведьмакам, достаточно знать, что их можно вызывать сосредоточением воли и детскими комплексами. И знать, как с ними бороться. – Головомойкой и сталинской периной с горчичниками? – Как правило. Впрочем, чаще всего за это нам и платят. Мало кто требует снять порчу. В основном люди просто хотят уберечься от опасности. Если же у чудища на совести еще и трупы, то присовокупляется стремление отомстить за содеянное. Король встал, прошелся по комнате, остановился перед висевшим на стене эпическим и пафосным мечом ведьмака, изукрашенный разными вензелями, рюшечками, каменьями и прочими сверкающими украшениями. Король побоялся к нему прикасаться – а вдруг чего-нибудь отвалится. – Этим? – с сомнением спросил он, не глядя на Герванта. – Нет. Этот для понту. – Наслышан. Знаешь что, Гервант? Я пойду с тобой в склеп. Дай только дедову шашку из-под кровати достать. – Исключено. Фольтест повернулся, глаза сверкнули. Жопка зажглась негодованием. – Тебе известно, колдун, что я ее ни разу не видел? Ни при рождении, ни… позже? Боялся. Могу ее уже никогда не увидеть, верно? Имею я право хотя бы видеть, как ты будешь ее замачивать? – Повторяю, исключено. Это верная смерть. И для меня тоже. Стоит мне ослабить внимание, волю… пропустить третий предвечерний половинчатый ужин накануне. Потянуть коленку. Нет, государь. Фольтест отвернулся и направился к двери. Герванту показалось, что он уйдет, не произнеся ни слова, без прощального жеста в стиле дешевых романтических фильмов, вхолостую нагоняющих напряжение, но король остановился и взглянул на него. – Ты вызываешь доверие, – сказал он. – Хоть я и знаю, что ты за фрукт и какая слава о тебе ходит. Мне рассказали, что произошло в трактире. Уверен, ты поколотил того [censored] исключительно ради рекламы, чтобы всколыхнуть людей, потрясти и заинтриговать меня. Я уверен, ты мог столковаться с ними и не лупить их. Боюсь, мне никогда не узнать, кто ты такой Гервант. Чувства вспыхнули между нами, когда ты жал эту штангу, а я смотрел на твое идеальное тело и капельки пота, катящиеся по твоим стальным мышцам. Что-то неуловимое проскользнуло между нами, какая-то яркая искра, и, думаю, ты тоже это почувствовал, мерзавец. Не знаю, что тобою движет, и сможем ли мы узнать друг друга поближе. Но соглашаюсь на все. Вынужден согласиться. Знаешь, почему? Гервант не ответил. – Потому что, – сказал король, – думаю, ты... Ведьмак проницательно посмотрел на короля. Тот покраснел. Гервант не подтвердил, не сделал ни малейшего жеста взаимности, но король знал. Знал ответ. 5 Гервант в последний раз выглянул в окно дворца. Быстро темнело, пели сверчки, запало весной и хотелось грустить и пить ром. За озером помигивали туманные огоньки Вызимы, у кого-то визжала сигнализация, кряхтела выхлопная труба и, словно несварение желудка, бурлил русский рэп. Вокруг дворца раскинулся пустырь – полоса ничейной земли, застроенная самостроем, где торговали колготками и односезонной обувью. Вдоль трассы до города ровной линией выстроились ночные бабочки и вместе с доблестными сотрудниками ГАИ собирали урожай. Дальше всего, на другой край города, перенес свою резиденцию сам король – пузатая башня нового дворца чернела вдали, обклеенная модной нынче бежевой офисной плиткой. – Грммм… Этому городу нужен герой, которого он заслуживает. Но не может оплатить. Ведьмак вернулся к запыленному столу, за которым в одной из пустых, разграбленных комнат готовился. Не спеша, спокойно, обстоятельно, с толком, с расстановкой, не отвлекаясь ни на что вокруг, отключив телефон и вай-фай. Времени, как он знал, было достаточно. До полуночи упырица из склепа не вылезет. Перед ним на столе стоял небольшой окованный сундучок. Гервант открыл его. Там тесно, в выложенных сухой травой отделениях, стояли флакончики из темного стекла. Ведьмак оглянулся, боясь, что кто-нибудь застукает его с ними, и вынул три. Поднял с пола продолговатый сверток, плотно укутанный овечьими шкурами, обвязанный ремнем и старыми колготками. Развернул, достал из черных блестящих разноцветными стразами ножен, покрытых рядами рунических знаков и символов, эпический мегамеч с изукрашенной брюликами рукоятью. Острие заиграло идеальным зеркальным блеском, разукрасив помещение почти под танцпол. Лезвие было из чистого серебра (по крайней мере так заявлял тот гном, у которого ведьмак его купил). Вокруг него бабочками мелькали огоньки, стояло сияние, рвались феерверки и прочие атрибуты мегасильного, высокоуровневого оружия недоступного обычным ботам и нубам. Гервант прошептал формулу, медленно выпил содержимое двух флакончиков, заел их парой ложечек какого-то серого порошочка из огромной банки с надписью «MegaPowerArnoldClassiсXXL3000» и запил какой-то мутной водичкой. Потом, плотно закутавшись в черный пафосный плащ, сел. На пол. Если бы он сел на стул, то это выглядело бы как-то не по-геройски. Впрочем, в комнате не было ни одного стула. Как, впрочем, и во всем дворце. Он сидел неподвижно, прикрыв глаза. Дыхание, поначалу ровное, вдруг ускорилось, стало хриплым, беспокойным. А потом полностью остановилось. Снадобье, с помощью которого ведьмак подчинил себе все органы тела, в основном было запрещено в нескольких странах Севера и было полулегально в Вызиме, и ввозилось сюда из Бруклиона через черные ворота в основном гномами, бардами и прочей сволочью, с которым Гервант был на короткой ноге. Говорили, что его перевозят низушки, засунув пакетики себе в задний проход, но Гервант в это не верил. Остальные компоненты не имели названий ни на одном человеческом языке. Не будь Гервант приучен к таким смесям с детства, он провел бы эту ночь не в смертельно опасном сражении, а в туалете. Ведьмак резко повернул голову. Слух, обострившийся теперь сверх всякой меры, вылущил из тишины шелест шагов по заросшему крапивой двору. Это не могла быть упырица. Еще слишком светело. Гервант завел меч за спину, спрятал сундучок в угольях разрушенного камина и тихо, словно летучая мышь, сбежал по лестнице. На дворе было еще достаточно света, чтобы приближающийся человек мог увидеть лицо ведьмака. Человек – это был Острит – резко попятился, невольная гримаса ужаса и отвращения исказила его лицо. Ведьмак криво усмехнулся – он знал, что спалился. После мешанины из красавки, аконита, очанки и еще пары сотен наименований запрещенных веществ лицо становится белее мела, а зрачки заполняют всю радужницу. Зато микстура позволяет видеть в глубочайшей тьме и не наткнуться на штангу в потемках, а Герванту именно это и было нужно. Острит быстро взял себя в руки. – Ты выглядишь точно моя жена, после того, как я возвращаюсь из командировки, – сказал он. – Не иначе со страха. Не бойся. Я принес тебе жизнь и печеньки. Ведьмак не ответил. Его нельзя было купить печеньками. Овсяными еще может быть, но те сейчас были в дефиците. – Не слышишь, что я сказал, жертва эпохи 80-х? Ты спасен. И богат. Жри, сволочь! – Подбросив на руке солидный мешок, Острит кинул его под ноги Герванту. Захрустело. – Целый мешок овсяных печенек! Чего не ожидал? Бери, садись на коня и выматывай отсюдава! Бодибилдер молчал. Коня у него угнали еще, когда он тусовался в «У Лиса». Ведьмак приуныл. – Чего вылупился? – повысил голос Острит. – И не задерживай меня. Я не намерен торчать здесь до полуночи. Не понимаешь? Я не желаю, чтобы ты снимал заклятие бодипозитива. Нет, не думай, будто угадал. Я не в сговоре ни с Велерадом, ни с Сегелином. Просто не желаю, чтобы ты ее замачивал. Ты должен уехать и оставить все как есть. «А то как бы чего не вышло…» – основной принцип, по которому живет наше государство уже 20 лет, и я намерен, чтобы и дальше так оставалось! Ведьмак не шелохнулся. Он не хотел, чтобы вельможа понял, насколько сейчас слюны скопилось у него во рту и как он жаждал запустить руку в мешочек с овсяными печеньками. – А собственно, почему все должно оставаться по-старому? – спросил он, стараясь помедленнее выговаривать слова и меньше капать слюной на ботинки. – А вот это, – Острит гордо поднял голову, – не твоего ума дело. – А если я уже знаю? – Интересно… – Легче будет скинуть Фольтеста с трона, если упырица доймет людей еще больше? Если королевские фокусы и Конституции вконец осточертеют и вельможам, и народу, верно? Я ехал к вам через Реданию и Новиград. Там на каждом углу толкуют о том, что кое-кто в Вызиме посматривает на короля Визимира как на избавителя и истинного монарха. Но меня, господин Острит, не интересуют ни политика, ни наследование тронов, ни дворцовые перевороты, ни ваш государственный консерватизм и лозунг «Как бы чего не вышло!». Я здесь для того, чтобы надирать задницы и есть печеньки. И кажется ваши печеньки довольно дерьмового качества. Это было правдой. Своим обострившимся вкусом, способным безошибочно определять качество кефира в супермаркетах и у бабушек на рынках, он ощутил, что печеньки эти были выданы Остриту в заводской столовой №5 еще тридцать пять лет назад, и тогда уже их собирались выбрасывать на помойку, но жадный Острит подсуетился. – Не забывай, с кем говоришь, бродяга! – яростно крикнул Острит, сжимая рукоять меча. – Я не привык спорить с кем попало! Этика, кодексы, мораль, налоговая декларация?! И кто это говорит. Разбойник, который, не успев прибыть, уже успел съесть все куриные грудки и оболванить мою жену! Кто строил глазки Фольтесту, а за его спиной торговался с Велерадом, словно наемный убийца! И ты еще осмеливаешься задирать голову, холоп? Прикидываться Посвященным? Магом? Чародеем? Папой Римским? Узником совести? Ты, паршивый ведьмак! Вон отсюда, пока я о тебе не сообщил в соответствующие инстанции! Ведьмак даже не дрогнул. Он хрустел остритовыми печеньками. Дрянь редкостная, но чего не сделаешь, ради эффекта. – Лучше б вам самому уйти, Острит, – сказал он. – Темнеет. И печеньки заканчиваются. Острит попятился, мгновенно выхватил меч и принимая угрожающую стойку. Руки в стороны, спина выгнута, одна нога вперед, две остальные назад. Лицо сложено в стиль «Разящая месть боевой черепахи-ниндзи». – Ты сам того хотел, колдун! Ты не будешь спать, ты не будешь смеяться! Твоя жопка в моих руках! Не помогут тебе твои штучки. При мне двадцать пять лет опыта в подразделении бесконтактного самбо! Гервант усмехнулся. Он много слышал о стиле бесконтактного самбо. В основном плохих анекдотов. Но ведьмак не намеревался тратить силы на заклятия и тем более скрещивать мегаэпический высокоуровневый клинок с железкой Острита. Он просто вытащил последнюю окаменелую юбилейную печеньку 1100 года выпечки и запустил остриту в висок. 6 Острит очухался быстро и теперь водил глазами в абсолютной тьме. Он был связан. Герванта, сидевшего рядом и делающего сотый – разминочный – подход на пресс, он не видел, но сообразил, где находится, и завыл протяжно, дико, и немного наигранно. – Молчи, – сказал ведьмак. – Накличешь ее прежде времени. Я еще не закончил. Еще приседы с утяжелителями, жим и трапеции. – Проклятый убийца! Где ты? Развяжи немедленно, сукин ты сын! Вздерну поганца!.. Ну, хотя бы форточку открой, душегуб! – 1998… 1999… 2000! Острит тяжело дышал. Ведьмак чуть передохнул и начал новый подход. – Оставишь меня ей на съедение? Связанного? – спросил он уже тише и совсем уж тихо добавил грязное ругательство. – Нет, – сказал ведьмак. – Отпущу. Но не сейчас. Сейчас треня. – Подлец, – прошипел Острит. – Ты что делаешь? Отпусти меня, сволочь! – Нет, не говори. Утяжелители не умеют разговаривать. Острит замолчал, перестал дергаться, лежал спокойно, пока Гервант делал свои приседы. – Ведьмак? – 146… 147.... – А ведь я действительно хотел свалить Фольтеста. И не я один. Но лишь я желал его смерти, хотел, чтобы он помер в муках, чтобы свихнулся, чтобы живьем сгнил. Знаешь почему? Гервант молчал. Когда над головой двести килограмм сала не пристало болтать. Надо жать! – Я любил Адду. Королевскую сестру. Королевскую любовницу. Королевскую девку. Видеоблогершу и феминистку. Я любил ее… Ведьмак, ты здесь? – Здесь-здесь… 188…189… – Я знаю, что ты думаешь. Но этого не было. Поверь, я не произносил никаких заклятий, не обращался к колдунам и на сайты знакомств. Я не знаток по части чар, я даже читаю по слогам. Только однажды, по злобе, сказал… Только один раз в Твиттере написал. Ведьмак? Ты слышишь? – Слышу. Твиттер страшная сила. Там обычно вся нечисть и собирается. – Это его мать, старая королева. Наверняка она. Не могла видеть, как они с Аддой… Это не я. Я только однажды, понимаешь, пытался уговорить ее, а Адда… Ведьмак! На меня нашло, и я сказал… Ведьмак. Так это я? Я? – Это уже не имеет значения. – Ведьмак? Полночь близко? – Близко. – Выпусти меня раньше. Дай мне больше времени. – Нет. Еще два подхода на жим и медитация. Острит не услышал скрежета отодвигаемой покровной плиты саркофага и хруста чипсов, но ведьмак услышал. Он наклонился и кинжалом рассек ремни, связывавшие вельможу. Острит не стал дожидаться каких-либо слов, вскочил, неловко заковылял, одеревеневший, побежал. Глаза уже привыкли к темноте, и он увидел дорогу, ведущую из главной залы к выходу. Из пола с грохотом вылетела плита, закрывавшая вход в склеп. Гервант, предусмотрительно укрывшийся за балюстрадой лестницы, энергично натирал мочалку безотказным и убийственным хозяйственным мылом, и увидел уродливую фигуру упырицы, ловко, быстро и безошибочно устремившейся за удаляющимся топотом башмаков Острита. – Членомрази! – чудовищный, душераздирающий, сумасшедший визг разорвал ночь, потряс старые стены и не прекращался, то вздымаясь, то опадая и вибрируя. Ведьмак не мог точно оценить расстояние – его обостренный слух ошибался, но он знал, что упырица добралась до Острита быстро. Слишком быстро. Он вышел на середину залы, затянутую пафосным туманом, встал у выхода из склепа. Отбросил плащ. Повел плечами, поправляя положение меча. Натянул резиновые перчатки, надел фартук, сеточку для волос и противогаз ГП-5. У него еще было немного времени, но он сделал пару приседаний и растяжку. Он знал, что бодипозитивщица, хоть и нажравшаяся мозгами Острида, так быстро труп не бросит. Сердце и печень были для нее ценным запасом пищи, позволяющим долго оставаться в летаргии. Ведьмак ждал и натирал мочалку. Пенки должно быть как можно больше. До зари, по его подсчетам, оставалось еще около трех часов. Пение петуха могло его только спутать. Впрочем, в округе скорее всего вообще не было петухов, ибо он уже накануне съел все куриные грудки. И тут он ее услышал. Она шла медленно, шлепая по полу, ковыряя прыщи и соскребая перхоть. А потом он ее увидел. Описание было точным: спутанный ореол розовых волос с некрашенными корнями окружал непропорционально большую голову, сидящую на короткой шее. Глаза светились во мраке, словно два карбункула. Упырица остановилась, уставившись на Герванта. Вдруг раскрыла пасть – словно похваляясь рядами белых клиновидных зубищ, потом захлопнула челюсть с таким грохотом, будто захлопнула крышку сундука. И сразу же прыгнула, с места, без разбега, целясь в ведьмака окровавленными когтями. Гервант отскочил, закружился, как волчок на одной ноге, пшыкая во все стороны освежителями воздуха, упырица хотела схватить его образцовым борцовским захватом, но тоже закружилась, вспарывая когтями воздух. Она не потеряла равновесия и напала снова, немедленно, с полуоборота, щелкнув зубами у самой груди Герванта. Он плюхнулся в другую сторону, трижды меняя направление бешеного вращения и тем самым сбивая упырицу с толку, отскакивая, сильно, хотя и не с размаху, шлепнул ее по голове намыленной мочалкой. Упырица жутко зарычала, заполнив дворец гулким эхом, припала к земле, замерла и принялась выть. Глухо, зловеще, яростно. Ведьмак зло усмехнулся. Первый «раунд», как он и рассчитывал, прошел успешно. Мыльце было убийственным для бодипозитивщицы, как и для большинства чудовищ, вызванных к жизни колдовством и Твиттером. Так что, выходит, бестия не отличалась от других, а это давало надежду на то, что чары удастся снять, серебряный же пафосный меч как крайнее средство гарантировал ему жизнь. Упырица не спешила пытаться повалить его снова. Теперь она приближалась медленно, оскалив клыки, пуская слюни и пытаясь поймать на понт. Гервант попятился, пошел полукругом, осторожно ставя ноги, то замедляя, то ускоряя движение, тем самым рассеивая внимание упырицы, не позволяя ей собраться для нового захвата. Продолжая движение, он разматывал длинную тонкую, пушистую, намыленную мочалку. Серебряную мочалку. В тот момент, когда упырица, напрягшись, прыгнула, мочалка просвистела в воздухе и, свернувшись змеей, мгновенно оплела руки, шею и голову чудища. Не довершив прыжка, упырица упала, издав пронзительный визг. Она извивалась на полу, жутко рыча то ли от ярости, то ли от палящей боли, причиняемой ненавистным мылом. Гервант был удовлетворен – осталось только открыть шампунь и наточить ушные палочки, а дальше дело техники. Но он не доставал бутыль с керосином. Пока ничто в поведении упырицы не говорило о том, что это случай неизлечимый, и придется пользоваться старым безотказным способом. Гервант немного отступил и вытащил шампуньку. Мочалка лопнула, серебряные звенья дождем прыснули во все стороны, звеня по камням. Ослепленная яростью упырица, воя, кинулась в атаку. Гервант спокойно ждал и поднятой правой рукой пшикнул в нее из пульверизатора с чистящим средством «Туалетный утенок». Упырица отлетела на несколько шагов, словно ее ударили молотом, но удержалась на ногах, выставила когти, обнажила клыки. Ее волосы поднялись дыбом, зашевелились так, будто она шла против резкого ветра. С трудом, кашляя, шаг за шагом, медленно, но шла! Все–таки шла! Гервант забеспокоился. Он, конечно, не ожидал, что такой простой пшик совсем парализует упырицу, но и не думал, что бестия так легко оправится. Он не мог пшикать в нее слишком долго – средства было немного и оно было дорогое, а меж тем упырице оставалось пройти не больше десятка шагов. Он резко отскочил вбок. Как и ожидал, застигнутая врасплох, упырица полетела вперед, потеряла равновесие, перевернулась, поскользнулась на полу и покатилась вниз по ступеням зияющего в полу входа в склеп. Снизу донеслись истошные вопли и проклятья неотесанному мужичью, ненавидящему всех женщин. Чтобы выиграть время, Гервант прыгнул на лестницу, ведущую на галерейку. Не успел пройти и половины, как упырица вылетела из склепа и помчалась за ним, словно огромный черный волосатый бегемот… Ведьмак, дождавшись, пока она взбежит на лестницу, тут же перемахнул через поручень и спрыгнул на пол. Упырица развернулась на лестнице, оттолкнулась и кинулась на него в невероятном, чуть ли не десятиметровом прыжке. Она уже не дала так легко провести себя – дважды ее когти рванули кожаную куртку ведьмака. Но новый могучий пшик откинул упырицу. Она закачалась. Гервант, чувствуя вздымающуюся в нем ярость, покачнулся, откинул туловище назад и сильнейшим ударом в бок повалил бестию на пол. Рык, который она издала, был громче всех предыдущих. С потолка посыпалась штукатурка. Упырица вскочила, дрожа от неудержимой злобы и жажды убийства. Гервант выжидал. Он уже выхватил меч и, чертя им в воздухе зигзаги, шел, обходил упырицу, следя за тем, чтобы она не заметила, что меч был отломлен на половине (говорили, дальше закрасят графонием). Упырица не отскочила. Она медленно приближалась, водя глазами вслед за блестящей половинкой клинка. Гервант резко остановился, замер, сорвал противогаз, поднял меч над головой, напрягся всем своим совершенным телом. Упырица растерялась и тоже остановилась. Что ни говори, но Гервант был идеальным мужчиной, и в какой-то момент ее глубоко запрятанное за перхотью женское естество подало признаки жизни. Ведьмак, выписав острием двойной полукруг, сделал шаг в сторону упырицы, отсвечивая бицепсами и выставляя жопку на всеобщее обозрение. Потом еще один. А потом прыгнул, вертя меч над головой. Упырица съежилась, попятилась. Нет, это было выше ее сил – Гервант был слишком красив. Этот идеальный овал лица, высокие скулы, эти белые волосы, эта жопка на божественном подбородке свели ее с ума! Глаза ее разгорелись зловещим огнем, сквозь стиснутые зубы вырвался хриплый рев – это все происки патриархата! Но упырица снова отступила, отброшенная мощью ничем не запятнанной мужской красоты и пафосности, бьющей в нее волнами, врывающимися в мозг и внутренности. До боли пораженная неведомым ей прежде ощущением, она издала вибрирующий тонкий визг, закружилась на месте и в панике кинулась в мрачный лабиринт коридоров дворцовых подземелий. Гервант, сотрясаемый дрожью, остановился посреди залы. Да, детка! – ухмыльнулся он и еще пару минут, высунув язык от натуги, пытался засунуть меч обратно в ножны на спине. Когда кончик наконец попал в дырочку, он облегченно вздохнул и бросил меч за спину. «Как жаль, – подумал он, – что никто не видел моего завораживающего танца на краю пропасти, эта сумасшедшая, жуткая пляска привела к желаемому результату, и никто не видел моего триумфа. Поражения воли злобной, болезненной, породившей эту уродину». Ведьмак вздрогнул, вспомнив тот момент, когда он на мгновение представил, что ничего не получится, и она таки доберется до его мозгов. Никогда он еще не встречался с такой концентрацией ненависти и убийственного неистовства. Даже у гендерквилов, пользующихся самой дурной славой, все было не так запущено. «Тем лучше, – думал он, направляясь ко входу в склеп, огромной черной дырой темнеющему в полу. – Тем лучше, сильнее был удар, полученный самой упырицей». Это дает чуть больше времени на дальнейшие действия, и он еще успеет наполнить ванну с пенкой, прежде чем бестия оправится от шока. Вряд ли он способен еще на одно такое усилие. Действие эликсиров слабеет, ему еще предстоит съесть свой ночной предутренний завтрак, а до рассвета еще далеко. Нельзя допустить, чтобы упырица проникла в склеп до утренней зари, иначе она испортит ему весь аппетит своими воплями и сальными волосами. Он опустился по ступеням, треща в темноте узкими ведьмачьими штанишками. Склеп был невелик и вмещал три каменных саркофага. У стены стояла специально заготовленная ванна, которую упырица не заметила. Гервант включил горячую воду и направился к одному саркофагу с отодвинутой крышкой. Ведьмак достал из-за пазухи (было тяжеловато держать там так много вещей, и ему приходилось постоянно держать свои грудные мышцы напряженными, чтобы его вещички не провалились) контейнер с рисом и куриными грудками, спустился в саркофаг и начал есть. Как он и ожидал, саркофаг был обит мягким материалом, там был предусмотрен свет, стоял нутбук. Тут даже был роутер с работающим вай-фай. Ведьмак бессердечно нажал на нем кнопку «off». Крышку он задвинул только после того, как снова услышал сверху стенания упырицы по поводу проклятых мужиков, которые постоянно угнетают и оскорбляют женщин своей объективизацией. Он лег навзничь рядом с обслюнявленной ростовой подушкой-куном из популярного китайского порномультика, плиту изнутри подпер табуреткой. Меч положил на грудь, скрестил руки и начал прерванную медитацию. – Полезай в воду, – бросил Гервант, пытаясь сосредоточиться. – Чтоб я слышал, как будешь мыть за ушами. Иначе никакого тебе вай-фай. Воплей упырицы, проклятий и мольбы вернуть хотя бы подушку с Леви-куном он проигнорировал. Начался сложный и долгий процесс качковского ночного восстановления, который ведьмак периодически прерывал, чтобы сказать: – Сильнее. Три сильнее, так тебя и раз так! И ногти постриги, слышишь?! 7 Когда Гервант открыл глаза, помывка была уже окончена. Он прислушался – и ничего не услышал. Органы чувств уже работали нормально, а значит было можно показываться на людях. Он взял меч в одну руку, другой убрал табуретку, затем легко сдвинул плиту на несколько вершков. Тишина. Даже неслышно было, как работал фен. Неужто, она даже волосы не уложила, негодница?! Он отодвинул крышку еще больше, сел, держа оружие наготове, высунул голову. В склепе было темно, но ведьмак знал, что на дворе светает и пора приступать к первому завтраку. Он высек огонь, зажег маленький каганец, поднял, на стенках склепа заплясали странные тени. Пусто. Он выбрался из саркофага. И тут увидел ее. Она сидела рядом с гробницей, завернутая в ворсистое, розовое полотенце, и уныло стригла ногти. Она не была красивой. Худенькая, с маленькими остренькими грудками, но хотя бы чистая и даже пахла лавандой. Светло-рыжие волосы укрывали ее почти до пояса и были мягкими и шелковистыми. Поставив каганец на плиту, ведьмак опустился рядом с девочкой на колени, наклонился. – Чего тебе, спермобак? – Меня зовут Генри. – Ну и хер с тобой. Леви-куна хоть не помял? – А ты подмышки побрила? – Это моя честь и гордость! Зубы были вычищены, хотя на задних еще наверняка оставался налет – зная их породу, Гервант был почти уверен, что барышня могла схалтурить. Ведьмак снял перчатку, отложил меч, взял зубную щетку, налил на нее богатырскую порцию зубной пасты и бесцеремонно вставил девочке в рот. Она заверещала, отвесила ему здоровенную оплеуху и набросилась на него, другой рукой целясь ему в глаза и желая через них добраться до мозгов. Он повалился на нее, схватил за запястья, пригвоздил к полу. Она щелкнула зубами – уже короткими – перед его лицом. – Ааа! Харассмент! Насилууууют! – визжала девочка, пытаясь перегрызть ему глотку. У нее уже не было прежних сил, она только извивалась под ним, выла, выплевывала зубную пасту. Нельзя было терять ни минуты. Гервант выругался («Зараза!»), схватил ее, перевалил через колено и сильно отхлестал ремнем по розовой попе, пока нечеловеческий вой не перешел в тихий, отчаянный крик, а потом во всхлипывания – плач страдающей четырнадцатилетней девочки, которой злой батя-сексист-угнетатель на вечер оставил без вай-фая и заставил помыть голову. Когда она перестала обзывать его проклятым наследием сталинизма и согласилась почистить зубы как следует, он отпустил ее, поднялся на колени, выхватил из кармана на рукаве энергетический батончик и с удовольствием закусил. – Брей подмышки. Чтоб гладкие, как попка были. – Нет! – Иначе не скажу пароль от вай-фай. Да, я его поменял. Ведьмак с трудом встал. Сквозь вход в склеп уже струилась липко-мокрая серость утра. Он направился к ступеням, но, покачнувшись, тяжело опустился на пол. Да уж, походу он-таки не доспал, и бессонная ночь с упрямой бодипозитивщицей давала о себе знать. Времени осталось совсем мало, его нужно срочно успеть съесть свой первый высокобелковый завтрак, либо он вот-вот потеряет сознание и тогда… Он не успел. И погрузился в небытие. В Вызиме, за озером, петух, распушив перья в холодном, влажном воздухе, хрипло пропел в третий раз. Завизжала сигнализация, начался новый день. 8 Он увидел побеленные стены и потолок комнаты над кордегардией. Пошевелил головой, кривясь от боли, застонал. Режим был нарушен. – Лежи, волшебник, – сказал Велерад. – Лежи, не шевелись. – Нужно… сварить… яйца. – Да, да. Самое главное, конечно, твой качковский режим. Здесь они, не волнуйся, уже сваренные и еще тепленькие. И творожок, конечно же. Да, да, молчи, свеженький он. Это я – старый дуралей, а ты – мудрый ведьмак. Фольтест не устает твердить это уже два дня. – Два? – Ага, два. Недурно она тебя разделала, видно неплохо ты ее отделал. К счастью, мы помчались во дворец сразу после третьих петухов. В Вызиме в ту ночь никто глаз не сомкнул. Уснуть было невозможно. Вы там зверски шумели. Тебя не утомляет моя болтовня? – Бо…гиня? – Принцесса она, а не богиня. Худющая. И какая-то бестолковая. Все время плачет и говорит про какой-то вай-вай. И мочится в постель. Но Фольтест говорит, что это изменится. Я думаю, не к худшему, а, Гервант? Ведьмак прикрыл глаза. Режим нарушен, теперь он в депрессии. О продуктивной тренировке можно забыть. – Ну, хорошо, хорошо, ухожу. – Велерад поднялся. – Отдыхай. Слушай, Гервант. Прежде чем уйду, скажи, как ты заставил ее побрить подмышки? А, Гервант? Ведьмак спал и видел сон. В нем он видел себя страшным, бледным, вампироподобным малым с паскуднейшей ухмылкой и худощавым поджарым телом. Ходил он по городам и деревням с сильным славянским колоритом и убивал стрыг да упырей всяких. Нигде не было ни гендерквилов, ни феминисток, ни негров. Миром правили расизм, жестокость и железная логика. Какая-то чушь, в общем.