ханма.

Тяжелый и спертый воздух в душевой не позволяет нормально дышать. Пар, оседающий на перегородках между кабинками, медленно стекает жаркими каплями по пластику, оставляя за собой прозрачные дорожки. За ними вниз устремляется мыльная пена и грязная вода вместе с бурыми разводами. Ханмахотел именно этого, когда шел в душ. Сидя на мокром стуле в душевой и нервно распаковывая новую бритву, знал, зачем идет. За очередным освобождением и побегом от реальности. Реальности, где Кисаки в очередной раз выбрал не его. Выбрал девушку с волосами цвета каштана в синей клетчатой школьной юбке и пушистом кардигане. Выбрал теплую улыбку по утрам с чашкой каркаде и нежные поцелуи в разбитую щеку. Мягкий укор, прячущийся за пластырем с ромашками и обещаниями помочь. Кисаки не нужны подтрунивания в спину после плавного поглаживания. Не от человека в разодранных трениках и потной после очередной драки футболке. Ему не нужна холодная бутылка колы, приложенная к синяку и едва заметное прикосновение губ ко лбу со словами поддержки и понимания. Ему это не нужно. Да и плевать хотелось бы на это с высокой колокольни той убогой маленькой церквушки, где на регулярной основе ему толкает «умные» речи местный священник в заляпанной рясе. Заляпанной в грехах и растлении маленьких мальчиков из воскресной школы. Плевать. Плевать бы хотелось на зазнайку Кисаки с манией величия в потертых очках с золотой оправой. И он плюёт. Плюёт каждый раз, когда идет в душевую своей маленькой общаги. В место полное удушающего пара и использованных тампонов с перекисью и пропитанными темно-красной. Иногда это легкие порезы, чтобы только напомнить, что все еще не настолько плохо. Иногда средние, чтобы почувствовать скорую разрядку от чувства собственной беспомощности. Не ненужности. Ханма всегда один. Человеком больше или меньше от этого градус собственного самобичевания не уменьшается. Иногда глубокие, чтобы прочувствовать все накопившиеся эмоции и ненависть к парню с большой буквы «к». Только из-за него у Ханмы порезы вдоль и глубже миллиметра. Только из-за его глупого: «Идиот! Ты, блять, даже порезы не обработал, хули еще хотел? Конечно, раздражение и гной пойдет, дай покажу как надо», - лезвие легким движением вынимается и погружается ненадолго в перекись или любой ближайший антисептик, протирается спиртовой салфеткой и становится по-настоящему блестящим. Поднимая блестящий кусочек металла высоко над головой, Шуджи щурится из-за яркого света душевой лампы, ударяющего в его затуманенные глаза, которые давно лишены всякого здравого смысла и рассудка, но иначе и быть не могло – все мысли были только о том крошечном, грубом, озлобленном пареньке. Лезвие начинает сверкать в его дрожащих руках, как звезда, сорванная с неба лишь для того, чтобы подарить её Тетте. Тонкие пальцы парня начинаю медленно поворачивать уже такой родной предмет в руках, рассматривая его как последний кусочек надежды, который позволил бы ему быстрее уйти из этого мира навсегда. Да, именно из этого грязного, смердящего мира, давно потерявшего все свои былые краски без блондина, который так любил помыкать Ханмой и использовать его исключительно в своих корыстных интересах. -Это последний раз, Кисаки. Не волнуйся, в этот раз уж точно,наверняка..- на бледном, замученном лице брюнета появилась кривая ухмылка. Ему, в общем-то, было далеко не до улыбок в такой-то момент, но мысль о том, что прямо сейчас он может избавиться от всех страданий, что он пережил, от всей той боли, что так старательно глушил – заставляла его выпустить все чувства наружу и… заплакать.Именно заплакать. -Я так люблю тебя, Кисаки. Почему же у нас с тобой всё вышло именно так?- поднося пропахшее перекисью лезвие к руке, Шуджи замешкался, тяжело дыша. Он всё ещё не верил, что сможет сделать что-то такое, о чём, всё же, долго думал. -Какой же я дурак…- захлёбываясь слезами говорил янтарноглазый.