Некрасивые девочки раньше взрослеют

Когда я горела зависимостью писать Ким Тэхена, совсем не было и мысли, что линии сойдутся. Совсем не могла подумать, что мы будем вот так, снова лежать пьяные в кровати моей спальни, после написанного холста и ловить лучи восхода трясущимися пальцами, боясь коснуться друг друга. Мое первое воспоминание о нем — ушастый мальчик, возле школы рыдающий над испачканной штаниной. Я тогда со всей дури прыгнула в соседнюю лужу и окатила грязной водой сильнее. Не знаю зачем, просто так надо было. Потом мы учились в соседних классах, поступили в один университет, как это часто бывает. Единственное, что нас связывало — это знание адресов друг друга по необходимости, общие стрижки раз в два года и детская обида. Когда же я поняла, что одержима им? *** Сдача курсовых проектов студентов дизайнерского факультета. Отчетный показ. Я сидела в первых рядах, сердцем смотрела на того, кто вышел на подиум в рожденном собой же образе. Миллиард зарисовок рождались одна за другой, словно товарный поезд, увеличивая скорость, глаза выхватывали детали, ловили каждый сгиб сустава, волосок, форму, локально, детально. Не всецело. Когда же я поняла, кого ловила из потока лиц? Кого себе особенным взволновала. Все началось весной. Все началось с его глаз. -Рисовать, — я выдохнула и смахнула пелену, моргнув. -Чо? — уставился Тэхен с непониманием, собирая после показа, костюмы в чехлы. -Рисовать, — тычу в чужую в грудь скетчбуком. -Ты по-корейски говорить разучилась? — парень проходит мимо, чавкая. -Тебя рисовать, дай мне лицо своё. Тэ поднимает бровь: -Не, я знал, что на художественном только отсталые учатся, но, чтобы настолько. Вас пониженному айкью выбирают? — кидает взгляд на всунутые зарисовки, — слишком посредственно, — подкидывает волосы с воздух, — неа, — надувает пузырь жвачки баблгам, которая в нос своей приторностью вбивается и до вечера остается в памяти. -Я лучше пишу, ты же знаешь, что такое скетч, мудила, — надуваю ноздри от обиды. Художника обидеть может каждый. Но не каждый Польшу защитит. -Теперь точно нет. -Да почему! — морщу нос и плыву вдоль реки отчаяния, опуская плечи. -По кочану, -Тэ улыбается и на язык баблгам натягивает струной, — все-все, беги, мух рисуй, или что вы там все делаете, я человек занятой. Он хватает чехлы с коллекцией, мотоциклетный шлем и бодро выдвигается на выход. -Да не рисуем мы мух! Арендуй лицо, заплачу денежки бумажные. Ким Тэхен! — я шоркала за ним, схватила край косухи, роняя сумку с планшетами. -А я думал, некрасивые девочки раньше взрослеют, — хмыкает и садится на корточки, собирая все обратно, вешает лямки мне на шею. -Не нужны мне твои деньги. Ты нарушаешь мое чувство прекрасного, иди, вон, краску от локтей отмой, что ли. Или отползи подальше, — брезгливо сморщился. Разворот на пятках и широкий шаг. -Я тебя все равно нарисую, хочешь ты этого или нет! — в чужую спину врезается крик. -Как тех самых француженок? — небрежно брошено через плечо. -Они хотя бы на художника смотрели. Бежать за ним я не стала. Стояла и воспылала праведным гневом в коридоре, топнув ногой громко. Этот несносный мальчишка всегда таким был! Осознание того, что дедлайн горячо дышал в спину, спокойствие не дарило. Я искала глупого Ким Тэхена в коридорах нашего университета, пыталась подкупить, умоляла, отмывала локти, улыбалась и нет. Ни в какую. Четыре долбаных недели уговаривала долбанного Ким Тэхена несколько долбаных дней посидеть на своей пятой точке перед долбаным холстом. Для защиты курсовой необходима серия картин одного человека. И этим человеком должен быть именно Ким Тэхен. Я приглашала множество других моделей, но все не те и всё не то. Нет, выполнение было хорошим, я уверена в своих способностях. Но не оно. -Ким Тэхен, а ну иди сюда, жопа нашкодившая! — дрыгаю пальцем, пытаясь тормознуть мысленно. Бью громко своими огромными ботинками, пересекая холл универа. -Нет, ты серьезно, — закатывает глаза и складывает руки на груди, — измором берешь? -БЕРУ! — тычок двумя пальцами в грудь. -Берёшь? — смешок. Отмахивается, как от той самой мухи. -БЕРУ! Вообще неважно, что ты потребуешь за это, понял меня? Не беси, говорю, ух не беси меня! Десять портретов. Десять дней осталось. Если из-за твоей наглой морды я не сдам живопись, то тебе, говнюк, — провожу большим пальцем поперек шеи, — крышка. Из-под земли достану и обратно в ад спущу. Неужели ты не можешь войти в положение! У тебя чуть показ не сорвался из-за такой же безответственной модели. -Так мы с ним договаривались. А от тебя только жужжание слышу, — на пару секунд задумался, ехидно улыбнулся, поднимая брови, — что угодно, говоришь? -Да вообще поебать, просто дай своё лицо в мои руки на десять дней! — складываю ладони, словно милостыню прошу. Действительно же прошу. Тэ хмыкает и подбородок кладет в ладони, лопая пузырь жвачки этой приторной: -Ну на, только потом заднюю сама не дай. Я охватила ладонями крепко его щеки: -Да, да! Все, что угодно сделаю. Помоги мне собой! Сегодня в семь! Начинаем! У меня, адрес не сменился. Не опаздывать! И это, — кручу пальцем перед лицом, — херобору эту смой с себя. -Что? -Ну, макияж, без него. -Я не крашусь. -Нихуя себе естественный фильтр, — оглядываю лицо со всех сторон, — до семи! На пятках делаю разворот, и радостная бегом опаздываю на скульптуру. -Зря ты согласилась, конечно. Я думал, некрасивые девочки раньше взрослеют. *** -СОСОСОСОСОСО, — я влетаю в квартиру, запинаюсь за кинутые на пол планшеты, падаю, подрываюсь, бегу на большую кухню. За столом, аккуратно сложив ноги, с идеальной осанкой и убранными в тугой пучок волосами сидела подруга. Кружка с кофе даже не дрогнула в руке от адского шума и грохота, ураганом ввалившейся меня. -Что случилось? — Ли Соля подняла глаза от экрана телефона, этим приглашая присесть. Дергаю штанину, на которую села неудобно, машу руками и пытаюсь успокоиться: -КИМ ТЭХЕН! КИМ ТЭХЕН! -Что опять с твоим Ким Тэхёном? Аккуратно, — подруга отставляет подальше от чужих скачущих рук свою кружку, — она любимая. -Да-да, прости, Ким Тэхен, мать его, согласился! Он будет моей моделью. Будет! Понимаешь?! Это так чудесно, его лицо! Оно будет на 10 работах, Со! — Это же прекрасно, — вообще не понимает, почему именно Ким Тэхен, почему я так рада именно ему, словно мужиков в универе не хватает, но значит так надо, достает грязную кисточку из моих волос и пихает в руку, — не потеряла? -Потеряла! Как ты нашла?! -Я ведьма. Мы долго говорили, Со расспрашивала о концепции картин, в каком стиле будет серия. Теоретически она, конечно, понимала, что мазня будет разной. Но для математически заточенного мозга, все это останется мазней, хоть и красивой, наверное. -Когда он должен прийти? -В семь, — улыбаюсь, радуюсь, довольная, что добила этого говнюка. -Сейчас полседьмого, тебе не надо подготовиться? — Соля приподнимает бровь и улыбается по-матерински, — краски там всякие, карандаши. Может порядок немного наведешь? -Твою ж мать, надо же да, надо да. Что бы я без тебя делала, точно, — истерично ношусь по квартире, пытаюсь вспомнить, где что лежит и вообще в какой стороне моя студия. -Направо, заюш, — в экстазе подлетаю, чмокаю подругу в зализанную макушку, чувствую запах дорогого лака для волос, лечу на базу, -я сейчас ухожу, у меня подработка, ты помнишь? — уже из коридора, надевая лакированные лоферы. -Да, да, помню! -А потом я у Чимина, помнишь? Нам надо курсовую добить, сдача через неделю, чертова сессия, — недовольно бурчит, проверяя ключи от машины, дома, прокладки на всякий случай, маленькую бутылку воды, анальгин, телефон, складную зубную щетку, трусы и жвачку. Все всегда с собой. -То есть ты будешь только завтра к вечеру? — выглядываю носом из комнаты. -Да, — выходит за дверь, оставляя приятный шлейф травяного парфюма. -Буду скучать! -Не будешь, у тебя Ким. Ой, добрый вечер, — не успев договорить, сталкивается в двери с высоким парнем в косухе. -Я диспетчер. Я туда попал? Это дом благородных девиц что ли? Со давится воздухом: -Ты ебу дал? -А, нет, показалось, училку косплеишь? Хорошо получилось, — дизайнер ехидно чмокает губами и криво улыбается. -Ким Тэхен, завали ебальник и живо сюда, — хватаю парня за футболку и заталкиваю в коридор, — извини его, — бросаю в след подруге, — он немного отсталый, — закрываю дверь щелчком. Со матерится, спускается по лестнице и думает над тем, что Ким Тэхёну стоит рот с мылом помыть определенно. -Вы тут ремонтик сделали? — гость уже снял обувь, кинул куртку на пол и, как у себя дома, бродит, осматривается. -Типа того. Чай-кофе-потанцуем? — шоркаю пятками на кухню и кидаю фразу без задней мысли, обдумывая концепт первой работы. -Пиво-водку-полежим? -Тэ играет бровями. -Ты идиот. Удали себе интернет, прошу, от твоих дедовских ответов у меня умирают нервные клетки. -Не понял, договорились о сделке и теперь можно выебоны выстреливать? Так я уйти могу, — начинает хихикать, уворачиваться, когда получает щипок в бочину. -Ты что-то в себя вливать будешь, или пойдешь раздеваться? -Раздеваться? Что? — Тэхен опешил, он как-то не узнавал, что именно будет. -Ну да, раздеваешься полностью, садишься на кушетку, я драпирую и рисую, ты молчишь, не двигаешься. Все счастливы, — все больше нагоняю страха, -лобок побрил? -Он всегда, -Тэ выставляет руки вперёд, — так, стоп, вообще не об этом сейчас, какой лобок, давай с портрета начнем? Типа шуры-муры, надо привыкнуть к обществу друг друга и все такое, чо так сразу — то? -А жопу брил? У меня пара поз в концептбуке есть, надо реализовать. -Да ну нахер, — Ким на пятках разворачивается и под мой смех ретируется до коридора. -Да ладно тебе, я шучу! — дергаю за футболку и не даю пройти дальше. Он поворачивается, в глазах надежда, — жопу не надо брить, волосы тоже нужно уметь прорабатывать, правда сесть поближе придется. -Да иди нахуй! — дергается, глаза бесятся. -Все-все, начнем с портрета по пояс. Верх снимешь, а драпировкой штанцы твои прикроем. -Это не штанцы, это палаццо, не оскорбляй их. Я сам шил. -Да хоть хуяццо, давай, — толкаю Тэхена в комнату, что сама собой определилась под студию. После длительной рассадки. Очень. Длительной. То ему давит, то жмет, то сидит на копчике, то писать, то пить, то умыться. Психанув, посадила как надо и приступила к расстановке фигуры на холсте. Коли художник приступил — модель уже не имеет права двигаться. Это закон. Каким бы ни был дурацким Ким Тэ, закон он знает. Только сейчас, осматривая фигуру, примеряя пропорции и анатомические особенности на композицию, заметила, что у Ким, мать его, Тэхена, чтоб он неладен был, проколоты соски. -Что случилось? — не двигается, но говорить может, — влюбилась в мою красоту? -Да щас, думаю, рисовать ли пирсинг, — всматриваюсь в темные бусины и поблескивающие бананы в них. -Ну, у меня не только здесь есть пирсинг, — небрежно. -А где еще? — еще более небрежно, находя очертания пресса, пупок, драпировку, что прикрывает бедра. -Показать? -я не вижу лица Тэ, но знаю, что он смотрит на меня. -Тебе двигаться нельзя, сиди смирно, чувак. -Но показать очень хочется, — похоже, бровью играет. -Не интересует, — я максимально увлечена прорисовкой светотени акварелью, — молчи, я к лицу приступила, старайся держать глаза в одном наклоне. Прикрой немного, да, так будет сексуально. -Да? -Да, художнику, ты, как модель — дар свыше, я не просто так гонялась за тобой. Он промолчал. Не знаю, сколько часов я вершила эту чертову работу. То тень слишком теплая, то блик как жирное пятно, то свет не оттуда падает. Вымывала водой несколько мест и писала заново. У дизайнера затекло все, он полулежал коленями к холсту, облокотившись на руки, и мне буквально стало его жаль. -Четыре утра, ебучий случай, -Тэ ноет, делает символическую зарядку так и оставшись в своих пАлАЦЦо. -Хуючий, спать, срочно спать, — на автомате иду в свою сральню (не опечатка), падаю на кровать. -Как хорошоооо, — чуть подпрыгиваю, когда рядом падает тело. -Оло! А как же твое чУВсТВо пРекРаСНОго, что разрушает мое буквально все? — даже не приподнимаюсь, сил нет. -Я готов сейчас и на теплотрассе уснуть, — бубнит Тэ в подушку, — иди нахуй. Вырубились мы быстрее, чем кто-то из нас успел ответить. Будильник никто не завел. Мы проспали. Боролись за место в ванной до первой крови. Пока Ким принимал душ, я чистила зубы и наоборот. Летели на байке вместе. Я уселась, не задавая насущный вопрос, натянула шлем и ждала пока Тэ сядет, двумя пальцами отодвигая от себя мои сумки с планшетами. Когда обняла его торс, ныл, что придется сжечь любимую косуху. Все вернулось на круги своя. Кроме слухов, что поползли шепотками, когда мы с ревом заехали на территорию кампуса, резко тормознули и побежали. Собственно, мне всегда было по-барабану что обо мне думают. Тэхен же подошел ко мне на обеде и шептал, чтобы я больше не базарила с ним в общественных местах, устал объяснять людям, что не так сильно пал на днище для секса со мной. Морду состроил, словно, муха я бесящая. -Предлагаю тебе нежнее со мной разговаривать, Ким Тэ, — улыбаюсь и поправляю его челку, — я хорошая актриса. Разворачиваюсь и ухожу, оставляя Тэхена наедине с новой порцией придуманных историй про сумасшедшую с художественного и потрясающего его самого с дизайна. Освободилась сегодня в притык, Соля уже должна быть на месте. Залетела домой, быстро выпила три стакана воды и в её комнату. Соскучилась. Чимин чудесный одногруппник, но уж больно часто они курсовые свои делают. Ага. -СОСОСОСО. -Ты прилетела слухи распространять про вашу «клоунскую парочку»? — смеется, раскрывая объятия. Я падаю на кровать. -Чо это клоунская-то сразу? Он, вроде, не так стремно выглядит. -Не все понимают современный авангард, кисуль, — подруга выковыривает куски клячки из моих волос, — сегодня у вас опять свидание? -Не свидание это! Рисую я его. Как объект. А для свидания романтика нужна. Ты видела КимТэ? Какая к нему романтика? Он ебобо. Со пыталась что-то сказать, но я перебила эмоционально, дернула за руку в сторону своей студии: -ПОШЛИ СМОТРЕТЬ, я сама еще не успела увидеть. Считай, впервые. Подруга кряхтела, пошла. Ну не понимает она. Но посмотреть надо, конечно же. -Так, — поднимает бровь и осматривает абсолютно блядского вида картину, — эм, ну. Ну, он, вроде, похож. -В смысле? Посмотри на эту светотень, а эту часть пресса можно буквально лизнуть, глянь как реально, я слышу запах! Ты просто увидь завиток волос, — меня распирало от эмоции самой картины, подачи, цветовой палитры. Не зря столько часов на неё угрохала. -А у вас какой концепт на эту картину? -Незнакомец, — серьезно выдвигаю и прислоняю палец к носу, осматривая детали своего творения. -Ну, если бы на меня так смотрел незнакомец, то… — бровь вновь ползет вверх, подруга нагибает голову, — это что? -А, у него соски. — ебнуло осознанием, — проколоты. Да. Соски у него. Есть. В смысле проколоты. -Да ну, — Соля смотрит, улыбаясь одним уголком губ. -Да нормально он смотрит, даже не целыми глазами, смотри какой блик в них! Я в восторге! -От Тэхена или своей работы? -От обоих! — заминка, — в смысле, от своей проделанной работы и мистера Кима как модели. Он почти не шевелился. Ага. -Ага, — это же эротика 21+. Со думает, можно ли такое выставлять в универе и все такое, -а сегодня какой концепт? -Типа желание. -Ага, чего именно? -А… Нас прервал звонок в дверь, за ним громкий стук. -Словно я без бомбежки не услышу, идиотина! — на последнем слове открываю дверь и влетаю в квартиру, когда меня сносит Тэ. -Я опоздал! -Ну. -Ну. -Раздевайся. Чай-кофе-потанцуем? -Давай сразу к последнему пункту. О, училка тоже с нами? -Не-не, ребятки, я в вашу трясину концептуальности не лезу, — математичка руками махала, словно доказывая, что правду говорит, — я к себе. Возможно, уйду курсовую делать. -Курсовую. Вы уже диссер успели накатать, наверное, — смеюсь и проталкиваю парня в студию, — когда. Не если, а когда пойдешь делать кУрСоВУю, скажи, пожалуйста. Подруга смеется, захлопывая дверь перед нашими ехидными рожами. -О, так у неё там какие-то игрища? -В смысле? -Ну, вчера она училкой была, сегодня бизнес-вумен, — играет бровями, — если ты понимаешь, о чем я. -О да, я понимаю. Раздевайся. Ложись на бок, руку под себя, наверх, да. Концепт-желание. Представляй свою любимую поликлинику, или жареную курицу, мне по барабану. Ты должен показать мне свое желание. -Тебе прямо желание? -Прямо мне. В глазах огонь шоб пылал, ясно? -Возгоримся же, — Тэ прикрывает глаза и тут же их распахивает, — а штаны-то куда?! -Икры нужны, — тянусь к пуговице, — вижу тут икры. Не дергайся, черт! -Да как тут не дергаться, ты меня домогаешься! Я расстегнула ширинку и стянула штаны, тут же прикрывая меховым пледом бедра и ноги по колени. -Так, эту вперёд, а ту чуть дальше. Удобно? — впервые за этот вечер смотрю на лицо модели. -Нихуя, — выдыхает и глаза закатывает. -Терпи казак, а то мамой будешь. Продумывая цветовую палитру, стилистику и особенности сегодняшней работы, стащила с себя новую блузу, которую подруга подарила совсем недавно, отбухав просто нереальную сумму. Сняла штаны, надела майку-алкоголичку, носки и только сейчас поняла, что делала все это перед Тэхёном. Он смотрел, не стеснялся, лежал в правильной позе, смотрел исподлобья. Красиво. Эстетично. Очень прекрасно. То, что нужно. -Зафиксируй взгляд. Оно, — я загораюсь, плюхаюсь на свой стульчик, раздвигаю ноги для удобства, одну закидываю на сиденье стула, сгибая в колене, — идеально, так. Прекрасен. -Прямо прекрасен? — прокашлявшись. -Несомненно. Руки Тэхена. Пальцы Тэхена. Один из, так красив в суставе. Особенно уделяю ему внимание. Изгиб грудной клетки, ребер, как они теневой волной лежат. Дышат. Иногда рвано. Иногда нежно. Ключицы. В них бы родниковой воды набрать, написать это, а потом выпить. Губы капризные есть сама акварель. Прядь волос обрамляет высокую скулу и висок. Она так мешает, но так нужна. Глаза. Темные. Горячие. Обжигающе поглощают. То, оно. То необходимое. Глаза писались дольше всего. Вечность. Навряд ли была сильная необходимость, но я очень долго смотрела. Утапливалась. И спекалась. Мне стало интересно что же он себе представил. Что же заставило его так гореть для моего полотна. Поджечь. -Заюш, я ушла, — скрипнула дверь, кисточка мазнула не там, я дернулась, Тэ дернулся, чуть поменял позу, — боже, надеюсь, что все хорошо? — Со искренне заходить не стала. -Иди, все хорошо, я исправлю, — улыбнулась, но было видно, что пять секунд и полотно об колено поломается. -Ретируюсь! -Там жопа? -Тэхен, на удивление, довольно аккуратно задал вопрос. -Полная. -Переписывать надо? -Я попробую исправить, — встаю, подхожу к нему, касаюсь пальцами кисти руки, медленно провожу по коже, придерживаю локоть, — сюда. А это, — охватываю подбородок тремя пальцами, чуть пачкаю кожу акварелью, — сюда, — приподнимаю, смотрю в глаза. Сверху вниз. Была ли какая-то подоплека, или я все еще внутри писала его — не знаю. Тэ, словно, дернулся чуть, но потом расслабился, лег, как надо, смотрел. -Я предлагаю тебе все исправить. Лежать в этой же позе еще миллион часов я вовсе не готов. -Надо будет и два миллиона будешь лежать. Я бросала короткие взгляды на модель, замывала испорченное место. А потом встала, достала кусок какой-то ли вуали, или занавески прозрачной, тюль, накинула на лицо дизайнера, создавая эфемерность и газостность. -Я щас помру, мне нечем дышать, — начал выть принц. -Тэхен, полежи, а, — начинаю нервничать. Я понимаю, уже глубокая ночь, все устали, я пытаюсь подстроить эту полосу ебучую под складки вуали. Настрой пропал, вдохновение тоже, я буквально сдувалась. -Полижу. -Ну вот и лежи. -Вот и полижу. До меня, несомненно, долго доходило. Лучше я сегодня уже не сделаю. Позже вернусь к этой работе. -Домой вали, -кидаю кисти, выхожу из комнаты. Пока не могу смотреть на эту работу. Тэ, кряхтя, встает, разминает косточки затекшие, подходит к мольберту: -Так все ок же! — прямо в трусах, выбегает за мной, — типа там рил норм! -Не идеально, — бурчу, достаю пиво из холодильника, кидаю банку в него. -Ну, в этом мире ничто не идеально, кроме меня, — смеется. -Почему ты идеален, а моя работа не идеальна, — серьезно. Отпиваю глоток, жмурюсь, подпрыгиваю и сажусь на барную стойку. -Я идеален? — приземляется рядом. Интересная композиция, сказала бы я, увидев. Один в трусах, со следами заломов ткани по всему телу и грязными пятками. Вторая в полуголом виде, в краске, въевшейся в кожу навсегда, кистями в волосах. -Как модель — да, я же говорила, — поворачиваюсь, смотрю на лицо, которое навсегда запечатано моей рукой на двух полотнах, — я тебя здесь испачкала, — провожу большим пальцем левой руки по подбородку, случайно пачкая еще больше, — ой, — смеюсь тихо, улыбаюсь, лицо запоминаю. Для будущих работ. Да? -С тобой невозможно сохранять эстетику. Стиль бомжа, — беззлобно как-то даже. Смешно немного. -Да неужели? Ты круто выглядишь только разложенным на кушетке в моей студии. -Разложенным прямо? — дергает бровью, переносит вес на правую руку, приближаясь, — ты со всеми разговоры с двойным дном разговариваешь? -Что? -Дно двойное у тебя, говорю. -Да нет же, — делаю ещё несколько глотков напитка. -Да да же, — Тэхен, по классике вещей, намеренно дергает банку с пивом у моего рта и весь градус проливается на мою, когда-то давно белую майку, ноги голые, пол, сегодня вымытый, шею, руки, даже на этого говнюка попало. -А, ой, — совсем не сожалеет. Остатки пива отправились Тэхену на голову. -А, ой, — поднимаю бровь, но сил беситься совсем нет, — сорьки. Герой спрыгивает с барной стойки, встает рядом, по бедру со всей дури шлепает, недовольный. Хватаюсь за болючее место, матерюсь громко. А он смеется. Я как-то тоже начала смеяться неожиданно. -Ну вот. Придется мыться. А так поздно уже, — тянет, заглядывая в лицо. -И. Так едь. Там тепло, не помрешь. -А как же ветер. Не дай боже твоя гениально идеальная и прекрасная модель заболеет и не сможет остальные 8 дней позировать? -Может ты еще и переехать на эти дни желаешь? -Прекрасная идея! -Нет! Только сегодня. В душ иди первым. Живо, чо стоишь? Долго не могла понять, куда он пялится. На шею влажную, с каплями хмеля, на майку, в краске измазанную, на ноги мокрые тоже смотрит. Везде как-то смотрит. -Ты баб не видел, что ли? -Знаешь, иди первой, -Тэ толкает меня в сторону ванной, — хуету эту, — показывает с ног до головы пальцем, — замени. -Чо заменить? -Себя! — захлопывает дверь. -Почему все в этом доме стали хуярить дверьми! — ответа не поступило. Утро. Мы. Проспали. Разбудила Соля, забежавшая к обеду переодеться. Переглянувшись, обратно упали в кровать и решили никуда не идти. Пол ночи хуебесились, ругались, спорили на тему кто круче — Ямамото или Такада, возвращались к последней картине, Тэ опять лежал с очень несчастным лицом. Вырубились ближе к утру, выпив вообще все пиво в доме. Со тогда тихо дверь закрыла, больше не будила. Второй раз я проснулась от того, что буквально не в состоянии дышать. Тэхен, будь он здоров всю жизнь, взвалил все своё тело на меня, обнимая как дакимакуру. А я же. Я мокрая как мышь, затекло абсолютно все в теле, готова продать все свои кисти за глоток воздуха. -Ебучий Ким Тэ, слезь с меня, я не тактильная, — пытаюсь спихнуть спящее тело с себя. Спящее тело, пускающее мне на макушку слюни и сладко причмокивающее тело. -В смысле… — молчание, — не тактиль…ная… — сквозь сон. -Вот так, ну валиииии, — находясь в коконе из одеяла, в которое, на автомате, ночью завернул меня парень, совсем не предстояло возможности как-то решить ситуацию. -Вчера трогала, — сонно, сложно произнося некоторые звуки. -Так ты модель! -Вот именно, я модель, — устраивается удобнее, еще выше закидывает ногу, выталкивая из меня остатки кислорода. -Если ты сейчас не слезешь, то волшебный пальчик окажется в волшебном мальчике, — чтобы мне точно поверили, ткнула пальцем в трусы, уж очень близко с междубулочьем. Тэ подрывается, резко садится, глаза разлепляет, нос опухший чешет: -Действительно, как я так мог, — в своей манере (взгляда на муху) осматривает мое тело, лежащее от счастья свободы, звездой на кровати. -Да что не так-то? -Да вообще все. -Ну и вали отсюда, — отправка Тэ нахуй стала, словно, дежурной фразой наших взаимоотношений. -Мне лень, — Ким обратно падает на спину, потягивается всем телом. И черт меня дернул осмотреть его тело в дневных солнечных лучах. Кожа смуглая, по сравнению с моей даже очень, ровная, гладкая. Хотелось на толщину проверить сразу. Кожа цвета нежной карамели. Выглядит довольно сладкой, много тёплых оттенков в среднем тоне. Соски. Ему идет пирсинг сосков. Его это. Они всегда были в «возбужденном» состоянии, и я даже не понимала, как могла не видеть это под тонкими рубашками или футболками, которые так часто носил Тэ. Выглядит красиво. Очень. Очень красиво боковые мышцы пресса ложились на ребра, когда он прогибался в спине, чтобы протянуть все-все тело. Светотень там бомбическая. Хочется написать и коснуться. Живот, что с утра был сильно впалым, легкие очертания пресса, которые скатывались ниже. И черт меня дернул посмотреть ниже. -Интересно? -А? -Не видела утреннюю эрекцию? Как долго ты планируешь пялиться? Ты мне скажи, я график подобью только, — Тэ сделал вид, что смотрит своё расписание в телефоне. Живот так двигался, мышцы так перекатывались, уходили стрелой под кромку боксеров. Очень сложно было не потянуться, не заглянуть, где они там кончаются. Так кожа сгибалась маленькой складкой, когда Тэ сел по-турецки, ко мне лицом. Так пальцы свисали ветками плакучей ивы, когда Тэ кисти рук на колени бросил, расслабив. Так бананы в сосках маняще сверкали и отражали лучи солнца. -Потрясно, — не задумываясь. -Ну да, природа наградила меня размером, — Тэ оттягивает резинку трусов и заглядывает, словно, забыл, как выглядит собственный член. -Я про все. Хочу тебя. Со всех сторон хочу тебя на свои полотна. Cigarettes After Sex — Dreaming of You Тэ долго смотрел на мое лицо. Глазами своими смотрел. Прожигал, словно. -Не, мать, ты не делай больше такие паузы между словами. Говоря ебанутые вещи в одной постели мужику со стояком, — рядом рухнул на спину, руки наверх, в воздух поднимая, и засмеялся. -Да что я опять не так сказала? -Процитировать? — поворачивает голову, позволяя мне смотреть на красивое лицо с очень, очень большими губами. -Ну, — взгляд все еще держится на губах. Что поделаешь, если хочется. -Первое, — Тэ загибает свой длинный палец, — я хочу тебя, — от этих слов, сказанных тэхеновым капризным ртом, тэхеновым низким голосом, что из груди идет, который послушать через грудную клетку захотелось, дрожь прошла. Физически, — нормальные люди такие вещи перед сексом говорят. Дальше, — Тэхен загибает второй красивый палец, — со всех сторон хочу тебя, — Тэхен бросает взгляд на меня, а я все еще ловлю глазами звуки и смотрю на зубы, что так идеальны под его рот, — данные вещи также озвучивают перед сексом. Молчит. -Но это правда, я хочу тебя. Писать хочу тебя. А теперь и касаться хочу. И что же делать. Это был не вопрос. -Ты же влюбилась в меня, — перекатился на живот, выглядывает как кот, одним глазом, из-за рук. Также не вопрос. -Так давно уже. Я давно тебя рисовать хотела. Наверное, всегда, — я все также лежу на спине, закинув руку под голову, смотрю в белый потолок и считаю следы Солнца. -Ты не понимаешь, о чем я. -А ты не понимаешь, о чем Я. -Понимаю. Мне просто хочется, чтобы ты понимала, о чем я. -Я понимаю. Ты же тоже влюбился. -А ты все видишь. -А я все вижу. Любовь разная бывает. -И что делать будем? — Тэ встает на локоть и наклоняется к моему лицу. -Писать? Творить? — глаза в глаза. Пауза, что очень нужна была. -Да? -Почему нет? Я хочу тебя на полотне. Очень хочу. До дрожи. Ты бы видел себя. -Так я видел. Видел, как видишь ты меня. Это нечто, — Тэхен впервые сам касается меня. Своими пальцами идеальными вдоль плеча ведёт, ведёт мурашки к сгибу локтя, круги там придумывает, воронку роет. Глазами своими за пальцами следит, — хочешь? -М? -Потрогать хочешь? -Очень. -Валяй, — откидывается на подушки, на спину. Руки свои вверх поднимает, смотрит. Ждет. Хочется трогать абсолютно все. И все отдельно. -Начни отсюда, — берёт мою руку и кладет на ребра, — думаю, они для тебя особенные. Я видел. Пальцы сами считают. Словно боясь, еле касаются. Щекотку вызывают, мурашки видимые. Пальцы сами ведут по волнам мышц, впадинам, соскам. -Искусство. Пальцы сами спускаются по прямой, к животу, касаются каждого сантиметра, занимая собой все пространство и ничего сразу. Пальцы сами спускаются к тазовым косточкам, что прикрыты кожей, сами ведут линию по краю резинки белья, сами собирают дрожание, сбитое дыхание и тишину. Я не моргаю, как сумасшедшая впитываю цвета, впитываю изгибы, впитываю мягкость и эластичность молодой кожи. Впитываю самого Тэхёна. Момент полного единения с телом другого человека. Человека, что занял собой все пространство. Все чувства, рецепторы, нервные окончания обращены к нему одному. -Прекрасно, — перевожу взгляд на лицо, нагибаюсь, щекочу пальцами сухие губы, поцелуй Купидона узнаю, словно впервые такое вижу, с линией бровей знакомлюсь. На живот ложусь, ресницы пересчитываю штучно. Родинки красивые вдыхаю. Всего Тэхёна вдыхаю. Он глаза открыл, разрешил взглянуть, каждую крупинку увидеть, танец зрачка оценить, познать. Смотрел спокойно, умиротворенно, словно нет ничего больше. И никого больше нет. Солнце для нас только светит в окно. Нас только радует. И позволяет на Тэхёна такого посмотреть. Тэхен сам касается, сам впитывает. Лениво моргает и тоже ресницы считает. Тэхен тогда долго касался разных мест, пока я изучала. Я все же лизнула тогда ребра. И запахом дышала долго, пока голова не закружилась. Волосы распутывала, косы заплетала. Тэхен тогда шею поцеловал, не сдержался словно. Тэхен тогда майку снял и позвонки считал. Тэхен тогда ямочки на пояснице нашел, Тэхен тогда пальцы в краске увидел. И целовал их долго. Я тогда закончилась и возродилась. Тогда много что. Но было важное. Тэхёна писать хотелось ещё больше. До помешательства. Всегда. Везде. Даже во сне Тэхёна писать желалось. А он пальцы целовал долго, благодарил словно, как умеет. Писала я тогда Тэхёна всю ночь. И сидел он всю ночь. Красиво так сидел. На кресле. В глаза смотрел. Не моргал почти. Ждал. А я дышать не знала, как, не знала, как за эмоцией успеть рукой дурацкой, медленной. Как кисть словить, чтобы не падала, чертовка. Как каждую благодать тэхёнова лица вписать акварелью прозрачной. Как душу всунуть и не выпускать совсем. Чтобы всегда там жила. В полотне с Тэхеном. *** Утром он проснулся раньше. Ушел тоже раньше. В университете мы пересеклись только в столовой, во время обеда. Тогда Тэхен усмехнулся моему очередному, по его мнению, безумному наряду. Но я красивая была. И волосы чистые, завязанные резинкой Тэхена, которую он забыл или оставил, не знаю. Тэхен был как всегда прекрасен. Смуглая, такая прекрасная кожа, цвета вкусной охры, чуть меда с молоком, играла на фоне чёрного бадлона. Волосы, когда-то убранные в низкий хвост, сегодня стремились к плечам чудесными волнами нескончаемыми. Стандартно широкие, кремовые, словно мороженое пенное, брюки палаццо влюбляли. Я даже рада была, что его ровные, длинные очень мужественно-изящные ноги могла, во всей красе, видеть только я. Одна я. И трогала их тоже только я. По крайней мере, за эти сутки. Жвачка так приторно и лениво чавкала в красивом тэхеновом рту, Тэхён пах чудесно. Своим гелем для душа и сухим парфюмом, что нанес утром на запястья и уголки челюсти, хочется чувствовать их горечь на вкус. Упиваться вкусом. Возможно, я не моргала, когда Тэхён прошёл мимо, подмигнув в своей хамской, вальяжной манере, когда услышала запах бергамота и мускуса, баблгам и отголоски табака самокрутки, которую Тэхён выкурил минут двадцать назад. Возможно, моя челюсть была не на естественном, анатомически правильном месте, когда Тэхён своим пальцем длинным, с ногтями, идеально подходящими ему самому, дернул по подбородку, чтобы я закрыла рот. Возможно, пересохло в горле, когда Тэхён голос свой подал. Низкий, бархатный, очень вкусный голос. -Потеряешь, чувырла, — встает впереди. -Кого? -сглотнула, глотка словно прилипла стенками. -Челюсть. Так нравится, да? -Тэ приподнимает бровь и с вызовом смотрит. -Да нихуя, я просто задумалась. -О том, как я тебя на столе разложу? -Ты умеешь думать о чем-то другом? — бесит. -Конечно, но люблю тебя бесить, как целка смущаешься, ага, — понижает тон голоса. -Я просто тебе подыгрываю, чтобы не сломать такое хрупкое мужское эго. И там, — хватаю за рукав бадлона, меняюсь местами, — стояла я. Иди нах, чудила. Тэхён, по классике, смахнул мою руку, сморщился, будто не он этой ночью пальцы мои целовал, выпивая словно алкоголь. Смешно. Дальнейшие высказывания по поводу моего образа, подбора цветовой гаммы, обуви, в виде самурайских тапуль на каблуках (единственное, что он оценил, посмеявшись, что взяла их случайно, ибо не могу сама выбрать настолько стильную обувь), кисточек в заднем кармане широченных брюк, сшитых из лоскутов, даже краски на седьмом позвонке, которая попала туда совсем случайно, как и всегда. Все это я игнорировала, уйдя в свои мысли. Тэхён прекрасен. Всегда и везде. Даже рот его, что неплохо бы с мылом помыть, тоже прекрасен. И голос, которым он говорит совершенно неадекватно-нужные слова тоже прекрасен. Идеальная модель. -В семь. -Да тише ты, выучил я уже время, угомонись, полоумная. -Стыдно? — кривая улыбка. -Конечно, а я думал, некрасивые девочки раньше взрослеют. -В семь, Тэхен. Дома, что уже вошло в привычку, бегу в комнату Соли, плюхаюсь рядом, получаю гигантско-приятные и нужные объятия, урчу в шею и закрываю глаза. -Со, ты бы видела последнюю картину, он прекрасен. Его великость так нужна была холсту. Не перестану любить третью картину. В ней душа родилась, — заплетаясь в собственном языке, тараторила почти неразборчиво. -Я зашла, посмотрела. Почему он в одежде? — Соля была действительно удивлена, увидев полностью одетую модель, что горделиво восседала на кресле. -Не всегда прекраса в наготе. Нагота может показать мастерство художника, но, иной раз, модель делает больше. Вчера была та самая ночь. Мы, словно, едины были, понимаешь? — заглядываю в травяные глаза подруги. -Не совсем, но мне понравилось. Красиво, — Со действительно не понимала, но слушать такую, совсем иную в восприятии мира, подругу всегда было интересно. И очень необычно. Долгое время мы молча лежали, совсем изредка перекидываясь фразами о прошедшем дне, курсовой с одногруппником Чимином, что все никак не получается, желанием приобрести новое клетчатое пальто из последней коллекции её любимого магазина классической одежды, получив от меня тычок в ребра и недовольное «Только не тот магаз!». -Твой быдлан сегодня приходит? -Почему же мой? Он свой быдлан, — отрицать наличие быдловатости Тэхена было бесполезно, она была права как никогда, — да, как всегда. Нам нужно закончить. -Скоро выходные, отдохнуть не намерена? -У меня сроки. Я, конечно, очень люблю писать, писать Тэ и все такое, но правда устала. Эти картины сосут из меня очень много ресурса, — тру глаза, что так ответственно слипались, — сплю совсем-совсем мало, хоть и рада, что работа идет быстро. С другой моделью так не смогла бы. -Точно. Ты же не влюблена в другую модель, — подруга мои волосы перебирает, удивляясь, что сегодня там нет краски, кисточек или остатков пресловутой клячки. -Я и, — зевок, — в эту модель не влюблена, я люблю его отображать. И хочу всегда, — щеки наливаются румянцем, когда вспомнила, как ребра лизала, как линию мышц, что в пах убегала — ловила и как глаза в глаза получала. -Действительно, — Со тоже начала вырубаться, почувствовав размеренное и тихое дыхание своей художницы. -Эт чо за лесбипати? -Тэхен стоял в проходе, держа в руках три бутылки вина, — вы бы двери хоть закрыли, раз интим устраиваете, — грубо бросил, развернулся на пятках и ушёл в сторону моей студии. -Эт чо щас было? — Соля разлепила глаза, охуевая всей своей возможной эмоциональностью, — он обиделся что ли? -Не ебу ваще, — я встала с кровати, шлепая по лицу ладонями, пытаясь разбудить не только глаза. -Он долбаеб или как? -Да не ебу я, Со, — с утра, ночью, вечером, днём. Неважно. Спросонья я знала три-четыре слова, и на все отвечала «не ебу». Значение вопросов также не понимала, как и то, что Тэхен попал в квартиру сам, без ключа. Забыв его же фразу о том, что дверь оказалась открытой. Тучи сгущались своей темнотой, какая-то душная сука, читаем как влажность перед грозой, мочила все возможные коры с сознанием. -Хули ты так рано, -смотрю на часы, путая шесть и восемь. -Хули ты неумная такая, — Тэ отрывает пленку от бутылки зубами и проталкивает сначала большим, а дальше средним пальцем, пробку вовнутрь. Тэхен сидит и злится. Я сажусь и не понимаю, почему Тэхён сидит и злится. Тэхён отпивает несколько глотков красного сухого, выдыхает и пихает бутылку мне в руки, -пей. -Не поняла, — беру бутылку, но жду ответ. -Пей, говорю. Завтра суббота. По пятницам я пью, и ты пей. Не могу из-за кого-то пойти на пати. Сегодня пати здесь, — кивает на бутылку и крутит пальцем, мол, живее. -Нихуя, конечно, приколдесы, — делаю пару глотков, — а злой чо такой? -Поэтому я не люблю художников. Вы вообще не вдупляете в человеческую жизнь, — Тэхён забирает бутылку и делает еще несколько глотков, впихивая обратно мне. -Чо? -Во, во! Это то, о чем я говорю. Вы же вообще блаженные, невдуплоз полный, — достает пергамент, фильтр и табак, сыпет несколько щепоток табака с ароматом ванили на пергамент, устанавливает фильтр, проходит языком по краю, двумя пальцами склеивая лист, скручивает конец, — курить где? -Ну, я в окно курю тут иногда, краски перебивают. Правда надо подальше высунуться, Со чувствительна к запахам очень, — я все еще не вдупляю, смотрю круглыми глазами, как Тэхён открывает мое большое, скрипучее окно, впуская спирающую духоту с улицы и высовывается по пояс на улицу. -А к чему еще твоя «Со» чувствительна, м? — Тэ поворачивается и через плечо выдыхает дым в комнату. -Не поняла. Ты ревнуешь что ли? — не знаю почему я начала улыбаться, но вся ситуация становится очень забавной. -Нихуя подобного, — делает крупную затяжку, опираясь на ладонь, — нихуя, — делает еще одну, смотрит на тучи, что уже касаются своими языками макушки, — не пизди на меня. Буду я ещё клоунскую тебя ревновать, ага, — практически расслабленно кидает бычок в банку на подоконнике, закрывает крышку и смотрит на меня, — мой максимум-сочувствие, — подходит вплотную. Тащит с собой спертый уличный воздух и запах ванильного табака. Берёт бутылку, делает еще пару глотков. Потом еще один, нагибается и лижет мои губы, оставляя довольно крупную каплю вина, что сразу же побежала дружить с гравитацией, — ты не пьешь. -Эт чо было ваще, -Тэхен сегодня о-ху-е-ть странный. -Напоминание, что у нас туса. Пей. Вино было терпким, густым, вязким, вкус Тэхёна был чудесным. Как и сам Тэхен, глаза которого стали блестеть. -У тебя проигрыватель? -Да, люблю старую музыку. Cheth Baker — I've Never Been in Love Before -Это Чет Бэйкер? Нихрена, я думал ты слушаешь только гимн клоунляндии, — устанавливает пластинку, после нехитрых движений, заиграла мелодия, что знакома наизусть. -I've never been. Моя любимая, — опускаю глаза, наслаждаясь. -Потанцуй со мной, — Тэхен тянет руку, приглашая. Душно очень. С улицы душно, от вина душно, от такого Тэхёна душно, его влажный лоб сиял оттенками жемчуга, длинные пальцы, чуть вздрагивали от ожидания, глаза неожиданно стали прикрыты, подбородок, как всегда, был на высоте. Как и он сам. Я, завороженная, прилипая голыми влажными пятками к паркету, делаю несколько неловких шагов. -Хорошо. Ладони соединились, одна рука на плече, вторая чуть выше талии, как полагается по этикету. Расстояние, что дозволительно и невозможно далекое, капля пота, что стекает по медовому виску, обрамляя красивое лицо, глаза, смотрящие в мои. Душность улицы, что доходит до пика, позволяя моей блузе намокнуть под чужими пальцами, позволяя иметь россыпь капель пота по позвоночнику. Гром еще далеко совсем, но ожидаем, словно муж с войны. Вечность. Короткий проигрыш имеет смелость закончиться, а Тэхён, на второй части запеть. -So please forgive This helpless haze Im in Ive really never been In love before But this is wine Its all too strange and strong Im full of foolish song And out my song must pour, — смел запеть и вскипятить во мне любовь. Голос Тэхёна тягучей, соленой карамелью обжигал вены изнутри, давая слишком сильное тепло, горячесть ушам, свою невозможность для восприятия. Глаза Тэхёна, июльским вечером проникали в мои, холодные, как середина апреля. Проникали, обжигали, заполняли собой своей темностью летней Кубы, страстью южности, пряностью отцветающих кустарников, возбуждением перед познанием энергии этого момента. Рука Тэхёна выправила блузу из брюк, прошлась по позвоночнику, собирая капли, собирая сырость перед грозой, спустилась к пояснице, пальцами рисуя только ему известные орнаменты. Конец был неизбежен. Чудесная песня закончилась, как и танец. -But this is wine Its all too strange and strong Im full of foolish song And out my song must pour So please forgive This helpless haze Im in Ive really never been In love before, — закончил Тэхён, когда закончилась и я. Покрутил меня вокруг своей руки, хватая носом легкий запах лосьона для тела, улыбнулся еле и коснулся губами костяшек, — ну шо, хуярим винчик, а потом сексить на холст? — Тэ шлепает себя по ляхам, я вздрагиваю от резкой смены настроения и смеюсь в голос. Хохочу как никогда. Псих. Cigarettes After Sex — K. Соля что-то готовила на кухне, подпевая своей колонке, но есть совсем не хотелось. Вторая бутылка добивалась, именно добивалась, потому что духота, что стояла топором в помещении, пара самокруток, что Тэхён и для меня сделал, смешение запахов. Вино, табак ванильный, чуть острый запах парфюма, что открылся новым цветом под влагой и температурой, полумрак, что разбавлялся одним ночником и лампой, прикрепленной к мольберту, все это опьяняло. Очень. Здесь застыло время. Разбросанные листы, зарисовки, ткани, куча красок, холсты пустые и нет, проигрыватель, жёлтый свет от ламп, горячесть паркета, что нагрелся от солнца за день. Тэхён. Который стянул с себя бадлон, расстегнул пуговицу и молнию своих брюк, лежал на животе, облокотившись на одну руку, прямо на полу, Тэхён, что измазался в краске, Тэхён, что полуулыбался довольно как-то, Тэхён, что покуривал иногда, так, для атмосферы больше, смотрел иногда, тоже для атмосферы. И я. Что закончилась. Сижу напротив, воздух раскаленный и влажный глотаю, дышать пытаюсь. Холст беру и прямо так начинаю искать форму. Сразу. Углем. Не задумываясь над концептом, не задумываясь, что может получиться в итоге и получится ли. Тэхён, что, смотря на меня, в мои глаза, держа в зубах самокрутку, ложится на грудь и стягивает брюки, оставаясь нагим, совершенно. Тэхён, что ногу одну в колене сгибает и сбоку пускает, дыхание мое пополам делит. Тэхён, что смотрит на меня затягиваясь, Тэхён, что будоражит во мне что-то еще, что-то то, совсем иное, совсем другое, не похожее на вчера. Не похожее на сегодня. Рука сама ведёт изгибы. Пальцы сами мажут тени, ищут глаза, сияющие алкоголем и возбуждением, чёрные, потемневшие от полумрака ночи и духоты, влажность спины, мясность бедра, что хотелось всегда оголить сильнее, всегда казалось, что мало. Сейчас тоже кажется, что мало. Тэхён смотрит, Тэхён докуривает, Тэхён сегодня не боится шевелиться, скручивает новую, опять поджигает, не теряет контакт, словно множество вопросов задает. Тэхён. Тэхён. Гром, что оказался совсем за открытым окном, не будит. Ничто не разбудит боле. Ничто не отвлечет. Разве что сам Тэхён, начал ерзать по ткани брюк, что комком кинулись под пах, дабы не лежать на полу голом. Голым. Тэхён, что смотрел в глаза, не спрашивая и двигал тазом нагло, извращенно, очень красиво, потрясающе искусно. Словно личный ад и рай. Безумец. Тэхён, что закатывает глаза и откровенно, совершенно не стесняясь, издает стон низкий, вызывающий дрожь всего тела, мурашки, ледность и горячесть. Тэхён, что похабно улыбается, продолжая удовлетворять себя на моих глазах. Гром оглушил, или это был Тэхён, что делает частые толчки в свои брюки, увеличивая амплитуду, создавая движения рваные, очень сложные, просящие о скорой разрядке. Гроза, долгожданный ливень, стеной несущийся с нереальной скоростью и единственным желанием — разбиться об асфальт. Тэхён ломает меня своими последними фрикциями и кончает так красиво и изящно, содрогается всем телом, громко стонет, немного жалобно, но так нужно и правильно, Тэхён, что опадает на паркет, словно лист дуба, выдыхает и позволяет мне потерять нить с жизнью. Тэхён, от которого сводит живот, болит в груди. Сохнет в глотке. Моя мучительная пустыня на сорок дней. Июльский вечер на Кубе. Возбуждающий художника Тэхён. Тэхён, что лежит на одной руке и впервые смотрит. Улыбается. Бровь поднимает. Вызывает. Моргает медленно, экстазно, дышит расслабленно. Что расходится с моим прерывистым, рукой дергающейся, что пытается в холст эмоцию экстаза запечатать. Глаза, что закатываются от удовольствия уже физического. Бедра сами сжимаются, словно удержать пытаются последний штрих и резкий, словно болезненный выдох экстаза художника, что писал Бога. -Добухаем? — сложно сказать во сколько это было. Какое количество времени мы молча смотрели друг на друга, я ловила чужую провокацию, впитывала ее, словно губка. Тишина квартиры оглушала звоном в голове, гроза давно закончилась, позволила свежему, наполненному озоном воздуху, проникнуть в открытое окно комнаты. Огромные войска мурашек наступали волнами, лихорадочно распределяясь по поверхности кожи. Что-то изменилось. В эту ночь, с этим полотном, этим Тэхеном и этой мной. -Ты несносен, — отодвигаюсь от полотна, на которое до этого облокотилась щекой, совсем не переживая за сохранность. Все эмоции, все это чувства. Они не идеальны. Тэ встал, совершенно не стесняясь своей наготы, обошел меня и присел за спиной, ловко открывая третью бутылку вина тем же способом: -Ну нихуя себе сказала я себе, — наклоняется и кидает подбородок на мое плечо, — это твоя лучшая работа, — выдохнул шумно на ухо, — правда, — шепотом в самое сердце бедного художника, — спасибо, что видишь меня таким. Душа модели навсегда наполнила жизнью написанные глаза напротив, изгибы тела обрамлялись черными, угольными, резкими тенями, которые, словно истерички, скакали по складкам кожи и очертаниям мышц. Каждое движение запечатлено тонкой, словно скальпелем вырезанной линией поверх предыдущей, всякий неровный вдох возбужденного тела отдавался рябью грудины. И влажные, такие капризные, очень просящие губы сияли слюной, словно полнолуние в ясную летнюю ночь. Особенно ярко. Эта картина — чувства, эта картина совсем не возможностей художника. Так пишет сама сущность, которой подчинен человек. -Но ведь это ты, — лицо повернулось, чуть касаясь носа напротив, — зачем мне врать холсту. -И правда, — Тэхен задержал взгляд и сел на пол по-турецки, отпивая несколько спасительных глотков. Я расползлась по паркету, прохрустев громко позвоночником и играла в своей голове несколько любимых мелодий, принимая в пальцы самокрутку с дорогим табаком. Чужие губы коснулись моих, и вино, уже очень теплое и сильно терпкое, с примесью чужой слюны, влилось в рот. Нос резко всосал воздух, с приправой нас и глаза открылись. -Вкусно. Так когда же я поняла, что одержима?