Штормовое предупреждение

***

      Мне жутко не нравится лето этого года. С самого начала всё пошло наперекосяк, стоило только первому дню жаркого, всеми любимого времени года оскалить на меня свои противные, жгучие лучи дневного светила. Моя переполненная гнойными, удручающими мыслями голова не выдерживала такой пытки со стороны природы, и выходить на улицу не было желания от слова совсем. Разве что совершить подвиг и в очередной раз посетить ближайший гипермаркет с целью купить бутылку коньяка, ставшую родной за последние несколько лет.       Моя тяга к этому терпкому напитку всегда была необъяснимо сильна. Его крепкий, обжигающий горло вкус распространялся по всей ротовой полости, оставляя после себя противное послевкусие с лёгким привкусом чёрного шоколада. Я ненавидел алкоголь, но каждый раз шел за новой бутылкой и радовался, что сегодня не пришлось долго стоять в очереди и выслушивать разговоры посторонних о своих перебинтованный руках. От ладоней до локтя, каждый день, снова и снова, затёртая, ранее идеально белая, ткань покрывала старые шрамы. Оно и к лучшему. Никто не хочет видеть того уродства, тех отвратительных следов из прошлого. Давно забытого, никем не тронутого, тлеющего в самых дальних уголках загашенного спиртом сердца. Блядство…

***

      Дазай Осаму. Студент-четверокурсник Питерской Музыкальной Академии на грани отчисления перед самым окончанием курса за невыносимое, неподобающее высшим членам общества поведение, многочисленные пропуски занятий и невыполнение правил устава. Парень, с пяти лет занимающийся игрой на таком изящном инструменте как скрипка. По воле своих строгих родителей музыка, которую так любила его мать, должна была стать смыслом его жизни вне зависимости от его желаний и возможностей. У парня не было таланта. Не было идеального слуха, чувства ритма, но всё это сквозь годы, пот, слезы, кровь и шрамы удалось исправить тяжёлым трудом. Чувство вины никогда не покидало его, каждый раз, когда за ошибку в очередной ноте, он слышал от своей матери громкое и разочарованное: «Бездарность!»       Снова и снова, каждый его день не отличался от предыдущего ничем, кроме новых мелодий и штрихов игры, которым его обучали высоко квалифицированные репетиторы, приглашенные матерью.       В шесть лет мальчишка пошел в школу, но не простую, а с большим уклоном на музыку и искусство. Детства у него не было от слова совсем. Всё свободное время таковым по сути не являлось, ведь из рук его не выпускался смычок, казалось, уже приросший к нему навечно.       Всё в его жизни строго следовало расписанию. Всегда. Он знал, сколько ему нужно спать, за какое время нужно успеть одеться и позавтракать, и лишние минуты порой уходили в никуда, истраченные лёжа на диване с мягкой бархатной обивкой. Отдых — вот, чего так не хватало умирающему от усталости, рано повзрослевшему парню.       Годы шли размеренно под отрывистые ноты, резкие атаки и остановки смычка на струне, ведения метода спиккато, который был одним из самых нелюбимых приёмов юного Дазая, гордости семьи Осаму и просто талантливого, в будущем всемирно известного скрипача. Тот, кем его хотели видеть. Тот, кем его видели…       Парень, чьи волосы шоколадного оттенка красиво блестели и отливали на солнце, парень, чьи глаза карие, но ни разу не мрачные, с каждым годом угасали по мере большой загруженности его расписания, парень, чьи руки с пятнадцати лет стали покрывать белые, с силой перетянутые бинты, просто хотел жить…       Жить, а не существовать в преддверии чего-то большого, всемирного, известного.       Так часто юноша мечтал, как все нормальные дети, хоть раз поспать до обеда, поваляться в кровати, позалипать в соцсетях и прогуляться по малолюдным улицам парка поздним осенним воскресеньем. Снять с себя бинты и увидеть вместо израненных запястий чистую бледную кожу, которая была чуть ли не мраморной с самого рождения. Но вместо всего этого его день начинался с противного звона будильника и без возможности хоть на секунду задержаться в постели, которая была довольно жестокой. Общаться через сообщения или звонки ему было позволено, но строго отслеживалось матерью до пятнадцати лет. А когда он в последний раз гулял по парку, он и не помнит… По-моему, это было осенью две тысячи седьмого года. Тогда его отцу удалось забрать его из рук помешанной матери и выкроить денёк, чтобы мальчишка смог почувствовать себя свободным в этом мире, где каждая минута его жизни вовсе не должна проходить с пользой.       Он никогда не забудет, как счастлив он был в тот день. Как ему понравилось просто говорить с незнакомыми детьми, которые сами подходили к нему познакомиться, а он неловко смотрел на папу, будто спрашивая разрешения, чтобы сказать хотя бы простейшее: «Привет».       Смех да и только, но сколько же было счастья в тёмно-карих глазах от лёгкого отцовского кивка. До самого позднего вечера он был окутан той свободой, что не давалась ему очень долгое время.       Дазай очень любил своего отца. Почти не знал, но точно был уверен, что с ним он мог бы улыбаться чаще. С ним… Он смог бы быть счастливым и не думать, что завтра у него снова не получится сыграть легато так, чтобы угодить родной матушке.       Вся его жизнь была струной, которую натягивали всё больше и больше. Оттачивали, пытались настроить на «правильный» лад, учили взаимодействовать только с теми, что были ему под стать, для более красивой мелодии, но совсем не относились с той бережностью, которую он требовал, будучи таким хрупким инструментом в грубых маминых руках.

Струна порвалась

      И нежная, отточенная, вызубренная красивая мелодия превратилась в похоронный марш печени молодого музыканта и всех надежд матери.       И кто бы знал, что всё так произойдёт? Кто бы мог подумать, что по натуре своей своенравный парень, оказавшись под столь строгим контролем, несомненно однажды сломается?       Переломный момент наступил, как только Дазвй почувствовал наконец хоть толику свободы над своей жизнью. Поступление в Высшую Академию Искусств стало тому предварительной причиной, ведь отныне он не мог находиться под вечным контролем, будучи студентом, снимающим квартиру в другом городе. И он насытился свободой… Сполна. Настолько, что вместо того, чтобы утопать в ней, он предпочёл утопиться. Разрушить всё то, что когда-то было построено. Сделать всё то, что давно бы стоило. Попробовать всё то, чего никогда бы не было ему позволено.       Восемнадцать лет. Ему было восемнадцать лет, когда он стал потреблять наркотики и алкоголь в совсем неадекватных количествах. Гениальный парень, конечно же, успевал учиться и оповещать мамочку о своих успехах, а потом он снова шел выкуривать сигарету на балкон своей съемной двушки и запивал горе своей жизни терпким коньяком. Во рту горький противный привкус… В голове шум и несвязные мысли… И что-то делать дальше уже нет никакого смысла.       Состояние… Когда тебе совсем наплевать на то, что с тобой может произойти. Свобода даётся непросто. Порой сложно отличить свободу от вседозволенности. Порой сложно встать с кровати, не почувствовав похмелья и головную боль. А порой сложно убедить себя, что пойти в университет в любом случае нужно.       Время идёт. Что-то меняется. Но старые привычки остаются. Быть одному — его привычка. И даже если он со всеми, то одновременно он никому себя не доверял. Доверие к людям? Смешно. Сегодня он натягивает очередную маску клоуна, завтра меняет её на другую, почти схожую с предыдущей, и выжить становится проще.       Однажды парня избили до полусмерти. Это был первый курс, и тогда он не понимал, за что с ним так? Что он сделал, чтобы заслужить такое? Физическое насилие, моральные унижение… Он сразу просёк систему устройства этого гнилого мира, и ничего не оставалось, кроме как подстроиться.       А сколько было у него поклонниц? Их не счесть. Молчаливый парень, со слегка небрежными волосами, восхитительным телом, своеобразным вкусом в одежде и холодным взглядом. Какая девушка пропустит мимо своих глаз столь странного, завораживающего парня? А некоторые доходили до маразма, романтизируя даже его страсть к алкоголю и наркотикам. В его глазах все те особы были пустышками. Некоторых из которых он использовал в целях снятия напряжения, вовсе не стыдясь таких поступков.       Эти наглые девчонки то и дело, что хотели быть выебанными крутым отстранённым парнем. Те, кто претендовали на большее, были просто наивными. Обычно на признания Осаму реагировал настолько пренебрежительно, что доводил до слёз невинных девочек, так наивно влюбившихся в лёд и холод в его карих глазах. Они даже не представляли, насколько те опасны…       После своего первого раза Дазай осознал, что ему совсем не пристало женское тело. Его не привлекал сладкий запах духов этих особ, их нежные руки, длинные ноги и волосы по поясницу. Он не считал сексуальным большую грудь, высокие шпильки и яркую помаду. Его не заводили женские стоны, и чаще всего его возбуждение было больше напряжением, нежели чувством возжелания прекрасной дамы. И он не понимал, что же с ним не так, раз ему порой даже противен один лишь вид женщины перед ним на коленях?       Так было до тех пор, пока он впервые не переспал с парнем… Парень, что был старше его на два года, но при этом куда меньше и изящнее его самого. Он до сих пор вспоминал, как ему нравилось изучать мужское тело. Каждый мягкий изгиб ухоженной плоти, каждую родинку на персиковой коже и каждую венку в области запястья. Тогда он был под дозой, помнит мало, но, как жадно он мучил его уста, он не смог позабыть и по сей день. Он стал первым мужчиной того парня, и того, видимо, всё очень даже устроило. Да только не виделись они больше… С того момента он не видел этого человека ни разу и порой тосковал по его телу, не сумев вспомнить и половины черт лица. Только нежные губы и мягкие щеки, а важно ли было ему что-то ещё тогда? Ни тогда, ни сейчас неважно…       О своей страстной любви к мужской половине он никому и не думал говорить. Во-первых, надобности нет, а во-вторых, в стране, где он живёт, его за это можно и распять, и сжечь. Люди глупы… Уродливы, жестоки, хитры, эгоистичны. Ему никто. Никто не был нужен настолько, чтобы предпочесть чьи-то губы горькой сигарете. Как бы хорошо ему ни было однажды, становится самому от себя противно от воспоминаний, как страстно он желал и владел чужим телом. Как животное. Непоколебимое дикое животное. Поведение людям несвойственное и неподобающее. Потому он лишь изредка, выкуривая очередную сигарету, вспоминает, как на его губах лежали юношеские уста, уста мальчика столь наивного и невинного. И всё это далеко в прошлом.       Первый и второй курсы в его жизни стали для него адом, который он исследовал сполна, прежде чем поумерить пыл после исследования каждого возможного его закуточка. В какой-то момент ты теряешь интерес… По своей воле, между прочим очень сильной и стойкой, он бросил баловство с наркотиками и почти завязал с сигаретами, лишь иногда срываясь, чтобы выкурить одну, две. Не особо значительно, но его это успокаивало. Серые многоэтажные дома преображались в нечто завораживающее, когда в его руках оказывался свёрток с никотином, а горьковатый дым слетал с сухих губ и развеивался на его глазах по холодному воздуху. Питерская рутина. Сколько он себя помнит, жизнь его ломает, и за что только она так с ним обходится?       Ярая любовь к коньяку не ушла, как бы тот ни старался. Вот, что он мог назвать настоящей привязанностью… Любовью… Страстью. Обжигающий горло напиток, частый в его употреблении. И ничего ему больше не нужно в этой жизни. Только его скрипка и бутылка коньяка. Без остального обойдется. Как-никак инструмент он этот любил так же, как и ненавидел. Порой хотелось придушить себя этими струнами, но он продолжал выигрывать заученные ноты, нервно кусая собственные бледноватые губы. Музыкант-одиночка без цели в жизни, со склонностью к алкоголизму и с нетрадиционными сексуальными предпочтениями. Ощущение, будто это описание одной из тех личностей, что приводила ему в пример мама в детстве, чтобы тот старался и не стал таким же жалким. А он стал…       Он самокритично считал, что в идеале владеет инструментом, и уже к четвёртому курсу полностью потерял смысл ходить в эту ублюдскую Академию, где каждый второй с похмелья, а каждый первый — мамочкина радость. Вот вам и музыканты. Деятели искусства. Это Россия, детка, и ничего не затмит этот факт.       Таков был путь Осаму до момента, который происходит с ним сейчас. До момента, который происходит с ним сегодня.

***

      На улице стоит пронизывающий людские тела холод, такой несвойственный жаркому времени года, но такой правильный для обыденного Питерского вечера. Наконец-то климат приходит в норму. Сильные порывы ветра окутывают и устремляются частыми рывками в лица прохожим. Размеренно идя по серым улицам до сих пор чужого ему города, Осаму не раз задается вопросом, почему вокруг столь многолюдно. Все куда-то спешат. Даже сейчас, в последний выходной, все люди, будто муравьишки, разбегаются по своим делам или же домам. Так забавно за этим наблюдать.       Забавно наблюдать и за тем, как очередная девушка ловит дорогую машину на какие-то несколько часов, как маленький мальчик теряет свою любимую игрушку на площадке, как какая-то горе-мать в магазине берёт в руки холодную бутылку алкоголя, не обращая внимания на слёзы дочери и её желание нормально поесть. Как два лучших друга, влюбившихся в одну и ту же девушку, скалят друг на друга зубы и готовят кулаки, как старые стереотипные старухи у подъездов ругают ярко-одетую шумную молодежь, как какой-то хулиган пристаёт к самой тихой девочке в классе, как мелкие невоспитанные дети мучают животных и как маленькая девочка пытается вырваться из хватки взрослого озабоченного педофила.       Сколько раз он наблюдал всё это?.. Каждый день. Ничего не меняется. Этот мир обречён, а он — всего лишь наблюдатель, который без чувств и эмоций выигрывает на скрипке замысловатые драматичные методы. О да… Идеальные мелодии, подходящие этим предвестникам конца света.       Иного мира он не видел. Идя сейчас по асфальту, он думает, как сядет сегодня настраивать свою скрипку под стакан хорошего коньяка, который он вот-вот приобретёт в ближайшем гипермаркете, осталось только пройти парк, но с мысли сбивает погода и паника вокруг.       «Неужели сегодня будет дождь? Или вовсе ливень? Что ж так ветрено-то?» — мельком проносится в голове мысль, и рука сама непроизвольно тянется к карману плаща, чтобы достать оттуда телефон и увидеть входящее непрочитанное сообщение от МЧС.

«ВНИМАНИЕ! МЧС сообщает. 14.06.2021 в Санкт-Петербурге ожидается шторм. Убедительная просьба оставаться дома и не выходить лишний раз на улицу. Берегите себя и своих близких!»

      Бегло проносится в тёмных глазах, после чего губы искривляются в слегка насмешливой ухмылке, будто выражающей всю боль и разочарование русского народа. Насколько же… Плевать. Ноги несут его в глубь парка, и его совсем не ебёт, как глупо он выглядит, размеренно шагая по тропинке, пока все неслись спасать свою шкуру.       Да… Ветер становится всё сильнее. Вокруг всё так же пусто. Всё это подделка. Всё без исключений. Все люди здесь ненастоящие. Они все — заезженные образы каких-то нелепых стереотипов. Почему все они такие одинаковые и неинтересные? Так скучно, что Осаму, отчаявшись, уже ускоряет шаг, понимая, что как и обычно ничего интересного и нового он не увидит. Скука…       С гордо поднятой головой юный Дазай шагает к своей цели. Плюёт он на сильный ветер, который уже тысячу раз растрепал его тёмно-коричневые локоны, плюёт на холод, от которого его не спасает даже его плащ, плюёт на раскаты грома, раздающиеся где-то на фоне этого чёрно-белого кино, пересматривать которое уже насточертело, и на холодные капли только-только начинающегося дождя он тоже кладёт всю свою честь и достоинство. Если они у него и были, то это уже удивительно, а к их использованию он не прибегал уже давно.       «Смысл куда-то торопиться? Как жалко выглядят эти светящиеся в толпе лица. Но улицы уже почти пустые», — безмолвно рассуждает шатен, подавляя в себе внезапное желание выкурить новую сигарету. Если не будет сдерживаться, то никогда уже не бросит, а мотивация не губить лёгкие была. Жаль с алкоголем не работает никакая мотивация.       Слегка судорожно выдыхает, будучи уже на выходе из парка, взгляд карих глаз ненамеренно направляется к довольно интересующему своим видом и поведением человеку.       Мальчишка, на вид ещё совсем юный и своенравный, сам того не осознавая, влечёт одним своим присутствием проходившего мимо скрипача, уставшего от повседневной рутины и предсказуемости во всём, что его окружает. Такая яркая рыжая бестия, противоречиво спокойно сидящая на самой дальней скамейке опустошенного парка, совсем не думая о предстоящем шторме, что сейчас так заботит всех остальных, — настоящая находка, не меньше.       «Занятно…» — тонкие бледные губы разом сминаются и искривляются в заинтересованной ухмылке, что, возможно, выглядет слегка насмешливо на обычно серьёзном лице алебастрового покрова. Навязчивая мысль сделать хоть одну тягу и впустить никотин в свои лёгкие улетучивается из головы горе-гения в одно мгновение, пусть и, скорее всего, на недолгое время.       Он без стыда и совести разглядывает аккуратный профиль занимательной персоны, подходя всё ближе к объекту, что вызвал у него давно спящее в нём чувство любопытства. Он совсем не похож на кого-то вроде него самого, но он явно не является той частью толпы, что бездумно как стадо баранов мчались по домам ещё недавно на его глазах. Сейчас вокруг никого, а среди пейзажа серых многоэтажных домов, сухих деревьев и кривых дорог этот рыжий мальчишка лет на вид пятнадцати забирает на себя всё внимание.       «Что за нелепость?»— сам себе слегка с придурью думает Осаму, делая последующие шаги, чтобы оказаться уже напротив задумчивого и явно чем-то озабоченного парня. Он косится на него взглядом, а тот будто в своём мире. Ничего не видит и не понимает, размышляя о высших материях, религии, искусстве или… Музыке?       «Скрипка?» — в глаза вдруг бросается чехол для скрипки, лежащий рядом с этим рыжим мальчонкой. Прямо возле его бедра спокойно покоится инструмент под его изящной, облаченной в тонкую чёрную перчатку без пальцев, рукой, и он часто кидает на него взгляд, полный сомнения, что так искусно подмечает Осаму за эти несколько секунд, проходя мимо него, но всё же не сумев сдержать любопытства и останавливаясь.       Перед ним сейчас самый что ни на есть редкий экспонат, он уверен. И что самое главное, впервые он видит в этом районе этого парня, а пропустить такое пламя мимо своего придирчивого взгляда он не смог бы, даже будучи пьяным. Интересно. Как же интересно…       «Чёрт… Слишком притягательный. Ну, повесели меня, мальчишка…» — шатен облизывает малость обветревшие уста в предвкушении интереснейшего диалога. Он подходит спокойным, размеренным, но от этого не менее уверенным шагом, сопоставляя множество фактов и мелочей, бросающихся в глаза, и примеряя разные образы личностей на эту яркую персону. Какой же он? Каким будет их диалог? Его реакция и удивлённое лицо, если оно будет таковым являться? Что же за нездоровый интерес познать всё людское, что было ему неизведанно?       — Здравствуйте, молодой человек, — лирическим сильным тенором произносит скрипач, привлекая к себе внимание незначительным жестом руки. Непринуждённая улыбка как сейчас всегда ему очень шла, ему так многие говорили, но как же он держится, чтобы не проявить оскал, хитрый и заинтересованный. Всё-таки быть дружелюбным так сложно. Цирк…       Рыженькая головушка, макушка которой прячется под вполне своеобразной для классического стиля шляпой, немного приподнимается, таким образом обращая свой взгляд вверх, недоуменно и словно слегка отрешённо осматривая незнакомца перед ним. Тот, видимо, не сразу понимает, что эти слова были обращены к нему, и ещё пару секунд нелепо моргает своими голубыми глазками, всматриваясь в высокого, слегка странного на первый взгляд парня перед ним.       Голова мальчишки дрогнет в кивке, а рука, ранее лежащая на скрипке, слегка содрогается, что не уходит от чуткого взгляда Осаму.       — Здравствуйте, а… — юношу, которого так нагло вывели из своих мыслей, донимает тот факт, что этого человека он точно никогда не видел и видеть не мог. Однако же, несмотря на то что память ему никогда не изменяла, он считает нужным спросить: — Мы знакомы? — вопросительно склонив голову на бок, интересуется голубоглазый, заинтересованно поджимая губы. Вся эта ситуация ему не нравится от слова совсем. Ему, честно говоря, не до всякого рода незнакомых подозрительных личностей, которые ни с того ни с сего с ним здороваются в пустом парке на момент приближения обещанного шторма.       «Он наркотиками торгует что ли или вроде того? Или предлагает неприличную работу? Что ему нужно? Если что-то вроде этого, то не отстанет же, блин… Вляпался», — с лёгким прищуром размышляет про себя мальчишка, не убирая руки со скрипки, а то мало ли и самого дорогого лишится.       Он даже не представляет, как его мордашка забавляет его таинственного незнакомца, который чуть ли не начинает довольно улыбаться на такую осторожность, но в то же время смелость в чистых, будто бы совсем детских, глазах… Давно он не видел таких красивых зениц и такого яркого запала, такой жизни, трепета. Это точно уроженец Петербурга?       «Хм… Странный малый. И на вид наивняк ещё тот. Детский лепет», — во взгляде его читается интерес, но юноша перед ним, через какую-то свою призму явно незначительного жизненного опыта, смог уловить яркие отблески огня, столь пылкого, что опасливо сторониться этих тёмно-карих зениц было бы решением очень правильным. Ни к чему хорошему эта встреча привести не могла, но раз уже ей было суждено случиться, так что ж.       — О нет, вовсе нет. Просто я не мог пройти мимо столь яркой персоны, — непринужденно молвит шатен в ответ на самый банальный вопрос, но отчего-то очень забавляющий. — Я не видел вас здесь раньше, а стало быть — вы не местный, — будто бы сам для себя проговаривает Осаму, наигранно задумчиво отводя взгляд, а после вновь мельком кидая его к своему собеседнику, загадочно приподнимая уголочек губ. — Мальчишка, ты хоть знаешь, что сегодня очень неблагоприятная погода для прогулок в парке. Неужели не видишь, как все несутся по домам. Почему же ты, ещё и в столь лёгкой одежде, просиживаешь здесь свою беззаботную жизнь, — вовсе без упрёков, самодовольно интересуется старший, наблюдая за тем, как в глазах незнакомца загорается чуть тревожный недоуменный огонёк.       — Что?.. — вовсе не понимая, что происходит, только и мог молвить голубоглазый с неким презрением посмотрев на человека, что так нагло лез не в своё дело. — А когда это мы с вами переходили на «Ты», господин незнакомец, любящий лезть не в своё дело?       — О-оу, — издаёт брюнет малость протяжно, интригующе приподнимая бровь и настраиваясь на высказывание довольно убедительных аргументов. Давно он так перед кем-то не распинался. — Какая же непредсказуемая рыженькая мне попалась. А с виду милашка, пальцем помани, и глазки такие невинные, — холодные промёрзшие кисти рук находят своё пристанище в карманах не особо согревающего плаща, а их обладатель гордо выпрямляется, ровно держа спину и не снимая с лица приторной ухмылки. — Мальчишка, коему от роду лет пятнадцать, почему ты решил, что я должен обращаться к тебе на «Вы»? Да и как вижу… — хитрый самодовольный взгляд падает на инструмент, на котором всё так же покоится хрупкая рука музыканта. Он уверен. Это точно руки скрипача. По одним только открытым кончикам пальцев он видит и не может развидеть, но позволяет себе глупость спросить. — Вы играете на скрипке, не так ли? — Осаму — подонок, не иначе, и он так отвратительно чётко выговаривает это чёртово «Вы», что не один нормальный человек после этого не захотел бы слышать это снова из его уст.       «Можешь не отвечать, глупый, просто смотри мне в глаза, пока я пожираю тебя взглядом», — облизывая пересохшие губы, брюнет наклоняется ближе к лицу своей новой рыжей подружки и, не противореча ни единому аспекту мысли, устремляет взгляд точно в голубые омуты, не опасаясь утонуть в них. Он слишком уверен в себе и своей стойкости, но не уверен в этом живом манящем блеске. Он хороший актер, и он готов бросить этот вызов. Лишь ради веселья, а не потому… Что эта рыжая чертовка, изящнее любой девушки и с членом в штанах, так нагло посмела с ним заговорить своим приятно раздражающим слух голосом.       Даже смешно. Смешно смотреть на эту ситуацию. Со стороны выглядит так, будто вовсе не внушающий доверия человек хочет заманить ребёнка на какую-то авантюру, но кто знает, насколько всё это правдиво? Даже сам Осаму не может сказать точно, к чему приведёт этот интереснейший разговор, но он уже выстраивает в своей голове столь похабные картины, исходя из одних только фраз, которыми они успели перекинуться. Во всех образах, стоящих в сознании, он хочет видеть это рыжее раздражающее недоразумение перед собой на коленях, и неважно… В каком смысле и в какой ситуации. Да хоть собственный смычок готов подставить к его горлу, сладко распробывая на языке его непредсказуемую реакцию. О нет, он не садист, ему лишь скучно и не более…       — Так… Вы. Ответите мне? — томно лепечет мужской голос, напоминая мальчишке, что стоит бы хоть раз моргнуть своими глазками, чтобы вовсе не впасть в транс. — Хах, такой забавный.       — Нет. Что?! — в недоумении восклицает голубоглазый, глупо моргая и чуть нелепо морща нос в непонимании и злости. Когда же он успел потеряться во времени, слушая бархатистый баритон какого-то подозрительного дяденьки, смахивающего на педофила, наркомана, а то и вовсе сутенёра. — Во-первых, мне шестнадцать! — недовольно огрызается младший, притягивая к себе на колени свой инструмент, что ему дороже золота. — Во-вторых… Вы! Господин незнакомец, не выглядите уж больно старше меня и… — голубоглазый встает со скамейки, и в силу того, как близко его чёртов мучитель на сегодняшний день, он оказывается к нему непредсказуемо тесно, почти в упор, но только… На голову ниже.       Настоящая неожиданность для обоих и ещё один повод для Осаму поиздеваться над этой бедной рыжей сучкой. Ему так нравится смотреть на него с высока, что на столь злостную мордочку только и мог, что выгнуть бровь, выражая немое самодовольство от своей, уже которой по счёту, маленькой победы.       — Ну же, продолжайте. И?..       — Заткнись… — даже как-то разочарованно проговаривает голубоглазый, хмуря брови и отводя слегка стыдливый раздраженный взгляд, нервно сжимая в руках скрипку, облаченную в чехол.       — Мне не послышалось? Когда это мы с вами переходили на «Ты»? — Дазай медленно достаёт руку из кармана, и, словно гипнотизируя размеренностью и уверенностью своих движений, тянется, и касается двумя пальцами аккуратного мальчишеского подбородка, приподнимая его слегка вверх на подушечках своих холодных пальцев.       Рыжеволосый парень мигом отворачивает голову, уворачиваясь от надоедливых педантичных касаний, которые, он не станет отрицать, вводили его в лёгкий транс. Но быть игрушкой не в его природе.       — Прекратите издеваться! У вас была ещё какая-то цель, когда вы решили подойти ко мне, или вам просто нравится донимать незнакомых несовершеннолетних мальчиков на пустых улицах? — возмущённо лепечет парнишка, пытаясь отойти в сторону, чтобы не стоять у самой груди подозрительного парня, имени которого он даже не знает.       Ему не понять, отчего ещё можно приставать к незнакомым людям, если не преследовать какую-то конкретную цель. В любом другом случае это какая-то нелепая глупость. От нечего делать? Таких людей он явно может назвать сумасшедшими, да и после того как он разглядел тот огонь в карих глазах, который, казалось, мог сжечь всё до тла, он ожидает уже чего угодно. Даже этому дождю, не слабого характера, не потушить чувства жгучей опасности, исходящей от этого подонка.       Старшему же кажется эта шутка довольно смешной. Всё выглядит именно так, но разве это не мило? Не мило, как этот рыженький мальчик морщит нос и пытается отойти? Крепко сжимает в руках инструмент и с явным раздражением пытается понять, что происходит? Не боится, а остерегается. Осаму преграждает путь младшему рукой и одним лёгким движением свободной руки слегка толкает его в грудь. Так как отойти некуда, тому ничего не остаётся, кроме как поддаться касанию руки незнакомца и всем остальным законам физики разом. Голубоглазый снова оказывается в сидячем положении на жёсткой лавке. Злит. Это очень злит.       — Успокойся. Не нервничай ты так. Ты не ответил на заданный мною вопрос, — взгляд снова падает на инструмент на коленях мальца — Твоя скрипка. Ты ведь играешь, верно?       — Да играю! Играю! И что с того?! — чуть ли не скрепя зубами, шипит, прижимая к себе свой инструмент и не отводя обозлённых глаз с обидчика. — Вам сыграть что ли? Я не профессионал и не здешний вовсе, — поджимая губы, оправдывается парень в страхе, что, даже если он сыграет, его игру не оценят по достоинству, ведь она… Совсем не подобает даже для того, чтобы поступить в Академию его мечты.       Даже самые еле приметные изменения в лице слегка поникшей рыженькой Дазай замечает беспрекословно, улавливая чуть ли не малейший тусклый и потерянный блеск в опущенных, спрятанных от него глазах.       «Этот мальчик… Я явно заставил вспомнить его о чём-то очень важном и тревожном. Что за разочарование? Пока я не отвлёк его, он выглядел примерно так же, но чуть более расслабленно», — ему не даёт это покоя, словно он уже когда-то видел такой взгляд. Видимо, в глазах несбывшиеся надежды. Этот парень ещё и не местный, что вообще у него на уме?       Тихий размеренный вздох старшего прерывает не особо долго тянувшуюся паузу между ними. Осаму присаживается рядом, на что эта сварливая рыжая отворачивает от него голову. Забава…       — Эй… Ну прости. Я не хотел тебя задеть или выбесить, — закидывая ногу на ногу, молвит шатен, приветливо и мягко приподнимая уголок бледных губ, стараясь хоть так расположить к себе этого сложного собеседника. — Я увидел тебя среди пустого парка, когда как раз-таки все скорее стремились домой. Мне показалось это немного странным. Пусть это было и не моё дело, но… Потом я заметил рядом с тобой скрипку и просто не мог пройти мимо.       Юный парень наконец обращает на него свой всё ещё чуть недоверчивый, но вдумчивый взгляд. Он смотрит внимательно и вслушивается в разъяснения, приподнимая одну из бровей на словах, что это не его дело. Дазай старается не обращать особого внимания на такую своенравность, да и прохладный ветер слегка остужает его нрав, как и ледяные капли дождя, что успевают уже покуситься на обоих в немалых количествах. Сидеть под дождём на лавке туманным вечером с незнакомым юным парнем? Не думал он, что его времяпрепровождение будет таким интересным.       — Думаю, наше знакомство слегка не задалось, — чуть ухмыляясь, тянет Дазай, с прежним интересом поглядывая на рыжего, пока ещё незнакомого парня. — Меня зовут Дазай Осаму, мне двадцать один год, и я студент Питерской Музыкальной Академии. С пяти лет занимаюсь игрой на скрипке, — рука старшего беспрестанно тянется к пока ещё не его и пока ещё незнакомцу, изящно подавая её так, словно не для рукопожатия, а для принятия хрупкой ладони девушки.       Голубоглазый не верит ни глазам, ни ушам после столь… Убедительных заявлений? Этот человек перед ним… Он говорит так мягко, баритоном до невыносимого приглушённым, словно литературным… Он лишь пару раз до этого уловил такие ноты, не успев их распробовать, но сейчас… Не осознавая ни себя, ни реальности, он вложит свою кисть, облаченную в тонкую ткань перчаток, открывающих малость промерзшие пальцы, и, не осознав своего же действия, тихо ответит тем же, чем и следовало бы при знакомстве.       — Меня зовут Чуя… Накахара Чуя, — чуть своенравнее проговаривает последние два слова, словно опомнившись, где он и с кем, но руки не убирает, то ли забыв, то ли подсознательно не желая этого. Пусть даже рука теперь уже его знакомого в разы холоднее его собственной.       «Ладонь такая большая и пальцы длинные. Да он же бледный как смерть. И… У него бинты? Он был ранен? — непонятно отчего, думает про себя Накахара, в то время как на его руке, а точнее буквально на его пальцах, что единственный открытый участок небольшой кисти, оказываются чужие на удивление тёплые губы. Малость шершавые, но совсем не это сейчас интересует раскрасневшегося мальчишку. — Что за?!»       — Очень приятно познакомиться, Накахара Чуя, — мелодичным, малость властным голосом лепечет старший, медленно отпуская ещё не успевшего оклематься от шока парнишку.       Пускай по всем правилам этикета поцелуй должен быть осуществлён на руке девушки и в части тыльной стороны ладони, но, чёрт, ему всё равно никогда не нравились эти занудные правила. А вот куда больше нравятся явно не от холода покрасневшие, ровные и до того привлекательные щеки.       — «Что за прелесть…» — выравниваясь, думает Дазай, дожидаясь хоть слова от растерянного, напротив сидящего парня, у которого даже рука дрогнула, когда её уже отпустили.       — Это что было? — вкрадчиво возмущается голубоглазый, кидая отрывистые, как он думает, незаметные взгляды на свои пальцы, на которые так нагло покусились.       — Простая вежливость. Этикет, мой дорогой друг, — сдержанно высказывает свою позицию шатен, кидая тот же вкрадчивый взгляд на руку, что недавно так мало облюбовал одним лишь позволимым касанием. — У тебя очень изящные руки, Чуя, я бы и без скрипки по твоим сведённым коленям узнал бы в тебе музыканта. Скажи, как давно ты занимаешься скрипкой?       — А вы как давно пялитесь на мои руки и колени? — язвительно уворачивается от вопроса младший, складывая руки на груди и показушно отводя якобы безразличный взгляд.       — С того момента, как увидел тебя. Уж больно ты мила, рыжая, — Дазай не сдерживает язвительного ответа, позволив себе, возможно, больше, чем он планировал, чтобы заручиться нормальным общением с интересовавшей его особой.       — Я вообще-то парень! И хватит меня так называть, я уже даже своё имя вам сказал, чего вам ещё для счастья не хватает?!       — Твоих разведённых колен… — самоуверенно и мечтательно бормочет себе под нос Дазай, будто бы и вовсе позабыл о столь недалёком присутствии обладателя этих самых колен. Как неловко вышло.       — Что? — удивлённо и отрешённо спрашивает Чуя, думая, что ему послышалось.       — Что? — провокационно выдает Осаму, облизывая губы.       — Вы издеваетесь? — выгибая бровь, спрашивает Накахара, складывая руки на груди.       — Просто шучу, успокойся. В самом деле, почему ты так раздражён? — искренне недоумевая, интересуется старший.       — Какой-то подозрительный незнакомый мне парень хочет мои колени в пустом парке. Есть ещё вопросы? — однако… Накахаре становится немного неважно, ведь он и правда усугубляет их общение своим таким поведением. Но, учитывая то, что у него произошло, последнее, что его интересует, — это незнакомые парни-скрипачи, что старше его на пять лет. Ещё и сумевшие поступить в Академию его мечты. — Да и… Просто в силу обстоятельств у меня нет настроения быть хорошеньким, — чуть исковеркав последнее слово, признался Чуя.       Поведение этого чертовски привлекательного рыженького мальчика завораживает. Дазай не хочет сводить взгляда с интересующей его фигуры, с которой он с удовольствием сыграл бы на, каком бы там ни было, столе. Он признаётся сам себе, что рассматривает эту бестию как собственность, хотя они едва знакомы по такой нелепой прихоти старшего. Но в его глазах то ли от скуки и самовнушения, то ли от правды — этот юноша с изящными пальцами, алебастрового цвета кожей и своеобразным стилем одежды что-то с чем-то.       В нём есть что-то, что влечет, притягивает и в то же время заставляет проявлять осторожность, что не свойственно Осаму абсолютно. Может быть, горящие синим пламенем глаза? Может быть, не особо низкий для мужского голоса тенор и такая забавная мимика, в особенности, когда тот злится? Может быть, черного цвета чокер, привлекающий внимание к тонкой, словно вовсе уязвимой, шее бледного покрова? Может быть, эта немного нелепая шляпа, которая, возможно, не лучшее решение в его образе, что своеобразно сочетает в себе классические и рокерские мотивы одновременно. Он будто возымел в себе всё и воссоздавал что-то абсолютно новое, не стесняясь этого и демонстрируя всего себя как личность, не зависящую ни от одного людского слова. Таких людей иногда хочется… Сломать. Проверить на прочность.       — И что же расстроило такую юную особу настолько, чтобы наплевать на себя и сидеть здесь совсем одному, в особенности в такие не располагающие к себе погодные условия, — Дазай задаёт вопрос с любопытством, однако будто задаёт его сам сам себе. Он может предположить множество вариантов и тем не менее скрывать свою ярую заинтересованность под пеленой ироничного тона. — Да и…       Осаму малость приближается, укладывая большую бледную ладонь поверх чёрной кожаной куртки Накахары, по которой стекают ледяные капли дождя. Длинные пальцы движутся слегка вниз по приятной, но уж точно не достаточно тёплой, чтобы согреть юное тело, коже. Мало того, этот малец даже не удосужился застегнуть её, отчего Осаму открывается прекрасный вид на тонкую белую рубашку, застёгнутую не до конца, что придает образу небрежность и распущенность.       — Разве тебе не холодно, будучи одетым в такие лёгкие вещи? Побереги своё здоровье, Накахара Чуя, — произнесение этого имени вновь сопровождается невообразимым удовольствием, не скрываемым в голосе. А рука, с ярко выраженными на бледной плоти синими венами, отстраняется дабы не смутить и не вывести на эмоции эту непредсказуемую рыжую бестию.       Накахара сидит неподвижно, не выдавая своего напряжения, которое можно заметить по мельчайшим движениям кончиков пальцев, он не успевает среагировать на нарушение его личного пространства, забывая напрочь, что это вообще такое. Мальчишку донимает любопытство, с которым он рассматривает изгибы и вены на руках незнакомца. Его костяшки, его длинные фаланги, каких он никогда ранее ни у кого не встречал, и самое главное — бинты, покрывающие запястья этого человека и загадочно уходящие под рукава плаща. Этот парень кажется ему странным до одури, до дрожи в коленях. Вымораживает изнутри своими холодными руками, даже не касаясь напрямую плоти. Как это только возможно? Под его голос хочется обмякнуть и уснуть, внимать бархатистый тенор ещё… Снова. Без остановки. Но ему стоит опомниться. Отдёрнуться и запахнуть расстёгнутую куртку, которая ему довольно свободна.       — Дазай Осаму… — на вздохе произносит Чуя, медленно приподнимая голову чуть выше и кидая аналогично неравнодушный взгляд на своего таинственного незнакомца. — Знаете, это очень долгая история. Скучная и отнюдь не интересная. Вам не стоит беспокоиться об этом, — тонкие губы Накахары искривляются в ухмылке, полной иронии и неистовой мании безрассудства.       Старший улавливает даже то, с каким разочарованием было произнесено данное предложение. Неужели всё настолько плохо и есть ещё более несчастные скрипачи помимо него? Что же за история скрывается за этой симпатичной мордашкой? Что так сломило этого парня, как и его когда-то?       «Может, тоже скрипка?» — с насмешкой думает Осаму и в конце концов сдаётся, тихо вздыхая, но вовсе не разочарованно.       — Слушай, Чуя… Правда. Иди-ка ты домой. Все проблемы могут наладиться, а новых, в виде проблем со здоровьем, можно когда угодно нахвататься, — рука Осаму ненавязчиво ложится на его плечо, но тот тут же отдёргивается от него с недовольным рыком, словно его за самое живое задели, и чего-чего, но то, как ему ответили, он ожидал в последнюю очередь.       — Да некуда мне сейчас пойти! Отвали… Я просто!.. — Накахара слегка нервно подминает собственные губы, а волосы спадают так, что его лица не видно, когда он сидит боком. Он правда понимает, что просто остаться здесь глупо, но, чтобы остаться где-то переночевать, у него точно не хватит денег. Всё-таки он не рассчитывал, что всё пойдёт так, как получилось. Он не может вернуться домой с таким позором… Но его незнакомец в том, что он так жалок, не виноват. Так почему он на нём срывается? На человека, единственного, которого он интересовал. — Простите… — совсем тихо и виновато бормочет он и продолжает уже не особо уверенно, крепко сжимая пальцы на инструменте. — Вы зря тратите на меня время, пожалуйста, уходите.       Чего-чего, но не это ему хотелось услышать от этого рыженького парня. Куда делась его смелость? Это он его довёл? Но он же ещё ничего не сделал да и…       — Что значит — некуда пойти? — прекрасно понимая значение этой фразы, всё равно спрашивает и тут же встаёт с лавочки. Никогда ранее его бы, пожалуй, и не задело, что какому-то незнакомцу некуда идти, но всё же… Он уже знает его имя и что тот играет на скрипке. И от чего-то чувствует, что этот парень его позабавит, что всё не так просто, что он должен помочь своему «коллеге» по инструменту. Ну и просто, потому что…       «Это будет куда интереснее той смертной скуки, что ожидает меня сегодня», — Осаму смотрит на того сверху вниз и без зазрения совести снимает с Накахары шляпу, каким-то умелым образом проворачивая её в руке и переворачивая впалой стороной вниз. Пока тот не успевает опомниться, он касается козырьком чужого подбородка, приподнимая его вверх, сразу заметив совсем растерянный взгляд. Как жалкий щенок, которому некуда пойти. Два скрипача — две разных судьбы. — Вставай давай, рыжая, пойдём.       Чуя не сразу понимает этого уверенного приказа и уже хочет разозлиться, да и этот жест. Как бы жалок он ни был, над ним никто не имеет права издеваться. Он не чья-то игрушка для изучения человеческих качеств, эмоций и повадок. Он не подопытная крыса, но этот человек, смахивающий на сутенера, обращается с ним, словно издеваясь! А может, ему кажется? В этих тёмных карих глазах невозможно увидеть истины. Что за аморальное чудовище перед ним? Или это ангел во плоти, который послан ему, чтобы помочь?       «И на что я только иду…» — ему некуда идти. В любом случае он не может позволить себе оставаться здесь, а ему буквально предлагают выбор и не самый плохой, но, чёрт, какой же подозрительный!       Он тихо сглатывает, отводит взгляд и отстраняет голову от своей же шляпы. Дазай наконец более-менее может разглядеть рыжее создание без этого забавнейшего головного убора, и это радует.       — М-ма… Красивое у тебя личико однако, — подмечает вслух он, пока ветер уже сильными порывами заставляет слегка развиваться его влажные волосы, но ему ещё повезло, ведь у его собседника вся прическа легла на лицо, что не может не вызвать сдержанного хрипловатого смеха шатена.       Накахару это бесит… С какого хера он всё ещё позволяет над собой так издеваться? Он убирает волосы и выхватывает шляпу, рывком встаёт со скамейки, и в этот раз над его ростом хотя бы не насмехаются.       — Сначала вам интересны мои колени, потом моё лицо. Вы для меня, непонятно кто, и зовёте, чёрт знает куда. Так почему я…       — Да успокойся, рыжая. Не изнасилую, в рабство не отдам, наркотой не увлекаюсь, на органы не продам, — быстро, но чётко проговаривает тот, закатывая глаза и хмыкая себе под нос. Да-да, он самовлюблённая высокомерная тварь, которая ненавидит себя, но больше людей. Да-да, но этот парень будет ему интересен, пока ведётся у него на поводу.       — Правда? — с наивной надеждой спрашивает тот, слегка прищуриваясь.       — Ну… Насчёт первого я не уверен, — задумчиво молвит он, потирая подбородок, чем вызывает обозлённое личико у Накахары. — Да шучу я, шучу, — вообще не убедительно говорит он, но Чуя почему-то хочет верить… Это всё какой-то бред, но безумие и так издавна его надёжный соратник, так почему нет?       — Чёрт с тобой, пойдём, но денег у меня нет и вообще ничего другого, если я буду что-то должен, знай…       — Ни-че-го, — снова перебивает его Дазай, разворачиваясь и закладывая руки в карманы. — М-мха… Пойдём уже.       Чуя ничего не отвечает, но слушается, подхватывая свою скрипку и немного агрессивно надевая на голову шляпу, поправляя спадавшую мешающую чёлку.       Кто знает, чем может закончиться эта безумная с одной стороны история. Два по-разному разбитых человека, чья жизнь оборвалась как струна. Первая — медленно и постепенно, а вторая — резко, в одну только секунду. Первому на новую не хватит денег, а второй предпочитает коньяк и сигареты, не веря в то, что всё ещё можно починить.       Скрипка… Она свела их, как сводились вместе эти чёрные, предвещающие беду тучи. Скрипка навсегда останется их самым значительным шрамом и самой большой ошибкой.

А казалось бы… Всего лишь скрипка.