Лирика

— Тебе напрягаться-то разрешили? Не хотелось бы мне покалечить олимпийского чемпиона. — Яд сцеди. — Сразу после вас. Женя кивнул, сложил рубашку и оставил её на туалетном столике. Среди бесчисленных флаконов с духами, косметики, кистей и шкатулок. Рискованно. Лёша, без разрешения залезший на застеленную кровать, уставился на обнажённую спину: интересностей на ней с последней встречи прибавилось. — Какой праздник жизни. Яночка ещё не успела затащить к пластическим хирургам? — Я отказался. — Ого, тебе разрешено ей перечить? Шрам страшный, некрасивый. У Лёши самого на бедре, конечно, не лучше было после операции. Но на нём всё как на собаке, он никогда не стыдился. Это данность, факт, который просто стоило принять и осознать: титан сам на месте суставов не материализуется. На Жене шрамы воспринимались чем-то неправильным. Любое напоминание о пережитом стиралось с этого тела умелыми руками пластических хирургов. Лёша не ожидал увидеть. Женя, наверное, не ожидал, что он удивится: сел на самый край кровати, будто бедный родственник, но плечи расправил. — Завидуешь? Он не озвучил — и так понятно. — Чему? Самомнение у тебя, Женя, запредельное. Ты герой, живая легенда, гений, но чему мне завидовать? Тому, как низко ты поступил с мальчиком, идущим в гору? Твоему количеству операций? Полной неспособности нормально жить без спорта высших достижений? Женя зябко вздрогнул. В изгибе его шеи пахло потом и совсем немного — приторными духами Рудковской. Он повёл плечами, как бы невзначай прячась от прикосновений Лёши и мотнул головой — безукоризненно прилизанная чёлка растрепалась. — У меня четыре медали с олимпиады. — У меня четыре с мира. Легче стало? — Мир мало кого интересует. — Возможно. Но ты же понимаешь, я твоих высот физически достичь не мог. Год, другой — обезболивающие стали бы наркотическими. Крах. Терпел бы дальше — ёбнулся бы радостно от боли в обморок, исполняя очередное вращение. Его некогда золотистый натуральный блонд с годами словно выцвел и стал тусклым, грязноватого холодного оттенка с отсветами серебра. Только на ощупь по-прежнему мягко. Лёша взъерошил ему волосы на затылке, губами прижался к макушке — Женя, кажется, перестал дышать. — Думаешь, если бы не бедро, великим был бы ты? — Не люблю сослагательное наклонение. — Я тебя умоляю. — Женя, милый, можешь умолять, но мой рекорд ты не побил из собственной слабости. Двенадцать лет. И за это время великий Плющенко получил всего две золотых с мира? Он не расслабился. Неприятно. Лёша поцеловал ему выступающий позвонок, прихватил зубами кожу на лопатке и оставил яркий засос. Из вредности. Женя попытался обернуться, заёрзал, похмурел — засос от его движений ползал по кости туда-обратно вместе с родинками. — Заткнись. — Приятно слышать. В чём ещё посоревнуемся? Можем посчитать количество обезболивающего на один прокат. Уверен, это будет захватывающе. Пряжка ремня холодная — Лёша расстёгивал её медленно, ничуть не торопясь, нарочито неловко: было что-то изощрённо прекрасное в том, как Женя этого не хотел всем своим существом. Сам пригласил, сам не хотел. Самостоятельный. — Он уже зажил? — А? — Женя сфокусировал взгляд на зеркале и только потом ответил. — Да, полностью. Выглядит только неприятно. Рубец был шероховатым и припухшим, насыщенного алого цвета по неровным краям. Лёша гладил кожу вокруг него, соединял прикосновениями родинки, нарочно щекотал поясницу — был осторожен, не переступал неозвученную границу. Но Жене словно стало ещё дискомфортнее. Куда уже сильнее? Аляпистое покрывало скомкалось под коленями, когда Лёша отполз назад — иначе шрам целовать не получилось бы. А так — каждая неровность под губами, каждая родинка. Лёша постарался прикусить. Не вышло. Ещё и в нос локтём чудом не получил. — Засосы больше не ставь, мы не подростки. — Яночка не одобрит? — Ты такой проницательный. Длинные волосы прекрасно хватались ладонями — Лёша воспользовался этим, вцепившись покрепче, заставил Женю откинуть голову назад и обратить на себя внимание. Деревянная неподатливость раздражала. Сидел, каменное изваяние, и выглядел как пятнадцатилетка перед олимпиадой: зажатый, спрятавшийся в своих мыслях и до неприличия испуганный. Глухая стена. — Так и будешь ломаться? Ты либо хочешь этого, либо нет — не надо мне тут трястись, будто я тебя изнасиловать собираюсь. Женя поднялся. Потянулся медленно, задумываясь — внутренний стоппер работал безотказно. Мышцы проступили под кожей точёно и чётко, шрам никуда не делся. Брюки под весом ремня упали, и Женя элегантно переступил через них, разворачиваясь — жёсткий матрас под его коленями прогнулся. Лёша распластался на широкой кровати, всматриваясь в его синие глаза — Женя потянул на себя. Резкая смена позиции не удивляла. Если русский герой не пытался его подмять под себя — что-то определённо шло не так. — Мудак ты, Алёша. — Говно случается, Женя. Поцелуй нежен, но долог. Кусаться выше линии воротника — табу, они никогда его не нарушали: если тренеры заметили бы малейший намёк на подобные отношения между ними — влетело бы обоим. Тарасова могла бы простить и от большой любви назвать это детскими играми. Мишин — ни за что. Раздевать и раздаваться Женя всегда умел за считанные секунды. И никогда не складывал после этого вещи Лёши — не заслужил он таких почестей, в лучшем случае утром весь свой костюм в одном месте подберёт, а не будет по всей комнате искать второй носок. Жене нельзя: Рудковская молчаливым надзирателем пялилась с портрета на стене. Хуже, чем трахаться перед собакой. Он бы и брюки свои сложил, но Лёша, видимо, к тридцати четырём годикам преуспел в соблазнении набожных цветочков. Если не замечать татуировки, то почти не смешно. Почти. Несколько плавных жестов — у Лёши под коленями чужие руки, под лодыжками плечи. Убийственное положение. Любая попытка со стороны Жени наклониться или поцеловать болью отдавала в бедро. — Можно помягче? Очередное понятное без слов. Уточнений не требовалось. Мягче — с плеч на талию. Женя сделал, но сжал его бедро ровно там, где был шрам. Ему для этого не надо было смотреть или трогать — своеобразное знание на уровне рефлексов: как прыгать аксель, как делать бильман, как схватить Ягудина так, чтобы шрам попал под руку. — Каким сценарием пойдём? Лёша же может всё. — Кроме минета. — И четверного риттбергера. С флипом. — Милый мой, я уже ничего, кроме тройного тулупа не могу. Женя навалился сверху всем телом, целовал не торопясь шею, прикусывал, втягивал губами. Лёша застонал. От того, что Женя слишком резко толкнулся вперёд и придавил особенно сильно. Нога и без того упорно ныла, не получалось вывернуть её так, чтобы не больно и удобно. Женя заметил, остановился. Его дыхание горячим воздухом облизало влажную от слюны кожу: — В старости суставы начинают ныть на погоду? — В старости суставы начинают ныть на очередную сомнительную идею Авербуха. Женя что-то проворчал, отлип от его шеи и взял одну из подушек. Она большая, жёсткая, и под бедром ощущалась противно, но положение невероятно правильное. Ненависть — дело тонкое. Лёшу вот ненавидели со вкусом, зная все привычки вдоль и поперёк. В получившейся щели у изголовья кокетливо блестели презервативы и пузырёк смазки. Лёша, почему-то, совсем не удивился. — Да ты готовился. — Дорогих гостей встречают с хлебом и солью. — Странные у тебя хлеб и соль. Ты искренне считаешь, что после твоих звонков я первым делом иду намывать свой зад? Я уже не мальчик, на туманные перспективы не ведусь. — Проверим? Женя улыбнулся и сипло засмеялся в своей привычной манере, когда Лёша демонстративно отвернулся: меж красивых пальцев был вскрытый презерватив вульгарного розового цвета. Его левую ногу Женя всё равно поднял себе на плечо. Баран упёртый. Смазка была холодной. Женя о таком никогда не беспокоился, шутил, что холод им привычен. Сам он горячий, даже руки всегда тёплые: и зимой в минус двадцать, и летом в плюс двадцать пять. Вместе — неприятный контраст температур. По телу крошечными иголками прошли мурашки. Женя грубоват. Толкался бездумно, рвано — это не борьба за власть и не попытка унизить болью, просто так им обоим удобно и привычно. Страсть и злоба, сопровождавшие их в юности чёрной тенью, отвалились сами собой с появлением жизненного опыта чуть более богатого, чем техника выполнения сальхова. От них осталось специфичное плоское удовлетворение. Выражение чувств — Женя, аккуратно и трепетно целующий красноватую полосу на щиколотке. Лёша обхватил ладонями его лицо и заставил наклониться. Женя хмурился, светлые глаза из-за расширившихся зрачков казались синими, неестественно глубокого оттенка. Бледные щёки раскраснелись. — Идиот. Одного калеки, по-твоему, России было мало? — Неужели сам Ягудин злится из-за того, что я хочу себя калечить? Мишин рыдал бы от счастья. Ключицу неприятно царапнуло болью — Женя укусил. Он всякий раз делал это, оставляя следы, огромные синяки. У Лёши в одном месте и крошечный шрам из-за этого был — если знать, где искать. Собственное колено оказалось настолько близко к лицу, что он невольно удивился: хорошая растяжка в перечне остатков его былых талантов не числилась. У Лёши в таком положении мало шансов отыграться. Одной рукой спину царапать — и то осторожно, чтобы не задеть случайно шрам, не переборщить. Жене на это всё равно, он и не замечал: шептал что-то неразличимо, возможно, про любовь. Его перед оргазмом иногда крыло. Один раз в такой момент он, самовлюблённая сволочь с короной до потолка, заявил, что безумно рад Лёшиной победе в Солт-Лейк-Сити. Женя задрожал — Лёша это каждой клеткой своего тела чувствовал. Особенно левой ногой. А он всё так же бесстыдно давил, даже вспомнил в конце, что у Лёши тоже есть работающий, в отличие от сустава, член. Развалился сверху, целуя подбородок, дрочил ему неторопливо и даже не думал высунуть. — Проваливай из моего тела. Но Женя, смеясь, толкнулся, прежде чем послушаться — слез с онемевшей ноги, завязал презерватив. Лёша уже лет пятнадцать как не выгибался и не кричал, когда кончал, с ним давно уже скучно. Это в юности им крышу так сносило, что они умудрились и квартиру Татьяны Анатольевны опорочить — Лёше до сих пор было неуютно под взглядом сотен черепах. Женя чмокнул его в уголок губ, обтёр о покрывало руку и ловко спихнул его в ноги. Спать ещё рано, да и не хотелось. Лёша подтянулся к изголовью и устроился поудобнее среди полчища подушек: королевское ложе, не меньше, а сам он — неудавшийся фаворит. Как бы королева бошку им не открутила. Заслуженно. Женя залез под одеяло и смотрел на него довольным и сытым взглядом: не как кот на сметану, но определённо что-то около. Колючей щекой он прижался к бедру Лёши, целовал тёмный шрам. — Почему ты его не удалил? — Я въёбывал как ишак, и этот шрам — прямое доказательство моего усердия. И дрочу я на себя куда меньше тебя.