Тяжело

      Черт бы побрал этого иракца.       Черт бы побрал самого Колчека, со злости сжимающего в руках автомат до того крепко, что костяшки белеют.       Черт бы побрал… аргх.       Джейсон упрямо не смотрит. Переводит взгляд на голые каменные стены укрытия — здесь достаточно тихо, и нет этого мерзкого жучиного стрекота, так что можно не таить дыхания — и делает вид, что ему все равно.       Получается откровенно дерьмово.       Салим спит. Миновал час и две сигареты из пачки Ника.       Черт бы побрал эту мерзость, но Колчеку просто необходимо чем-то занять рот сейчас.       Краем глаза морпех замечает, как иракец едва уловимо шевелится, вздыхает судорожно и с полустоном выдыхает из-за боли в рассеченном когтями боку.       Колчек затягивается во всю грудь и отворачивает лицо, едва не раздавливая третью между напряженными пальцами.       Тяжело.       Господи, если бы ты знал, как ему тяжело.       Но Джейсон почему-то уверен, что Богу плевать на него с его приторно-чистых голубых небес. Всегда было и всегда будет.       Иракец морщится в болезненной дреме, инстинктивно подносит ладонь к перебинтованной ране. Дышит с трудом, поверхностно, и Колчек не понимает, когда снова взгляд с грязных ботинок оказывается на чужих приоткрытых губах.       Тяжело.       Война, кажется, действительно медленно и верно убивает в нем все человеческое, что не сгнило в наркотиках пять лет назад и не утопло в слезах добрых пятнадцать.       Лейтенант тянется свободной рукой к чужой, едва ощутимо касается кончиками пальцев. У Салима жар, даже на руки кинулся — или, может, просто Джейсона начинает колотить от холода пещер в перерыве безумного бега от ужаса темноты.       Джейсон осторожно укладывает ладонь рядом с чужой, касается смуглого мизинца своим — контрастно светлым, неправильно белым даже.       Он чувствует, как бьется в борьбе чужое тело за жизнь с серьезной раной; словно даже слышит ток крови по пострадавшей плоти, и внутри что-то давит, поднимаясь комом к горлу.       Стоит закрыть глаза, — на ничтожную, ничего не значащую секунду — как лихорадочно бурлящий в черепной коробке мозг подкидывает ему свинью.       Тяжело.       Джейсону кажется, что он бредит, когда под закрытыми веками отчётливо видит: вот они, оба живые, здоровые — тянущиеся друг к другу.       Видит, как задирает чужую футболку и скользит холодными руками по нездорово горячему смуглому телу, вжимая то в стену храма.       С желанием. Страстью. И такой жгучей ненавистью к себе, что руку от бинтов отдергивает рывком, снова затягиваясь до дымной полноты легких.       Джейсон стягивает кепку, старательно ворошит собственные волосы.       Приди в себя, лейтенант Колчек!       В кого ты превратился? О чем ты думаешь? Ты на волоске от смерти, вокруг чудовища, они в каждой тени, а у тебя встает на врага, да еще и мужика, который старше тебя лет на десять?       В какой-то момент морпеху кажется, что на его зубной скрип сейчас слетятся все кровососы.       Увы. В тишине слышно только шумное, прерывистое дыхание Салима — да его неуверенные вздохи.       Колчек неосознанно затаивает дыхание, будто от неосторожного звука Осман может не просто проснуться — понять, что у мужчины в голове, прочесть его мысли с легкостью, раскусить, прознать, а после… после…       А что после, лейтенант Колчек?       Ты на волоске от смерти. И тебе страшно.       Джейсон скользит взглядом по чужим губам.       Иракец выдыхает рвано, снова хмурится с едва различимым полустоном.       Для Колчека в такой тишине он почти оглушителен.       Бурление в черепной коробке продолжается. Комок от горла вдруг падает резко вниз — хочется свернуться калачиком на полу, зажмуриться и представить, что ничего этого нет,       нет пещер, нет монстров, нет Салима, нет того, что Джейсон не должен чувствовать,       но вместо этого, в очередной издевке, разум подкидывает другую картинку.       Джейсону кажется, что он чувствует чужое дыхание на своих губах.       Кажется, что губы эти мягкие, и целовать их до дрожи приятно.       Сминать, прихватывать, прикусывать, оттягивать, пока не добьешься ответа, а ответ обязательно будет, ведь…       Тяжело.       Колчек сжимает сигарету в ладони. Окурок обжигает мимолетно, но морпех этого даже не ощущает, принимаясь увлеченно отряхивать свою кепку от песка, чтобы надеть ее после.       — Спать тебе надо больше, лейтенант Колчек, — говорит он себе под нос тихо, и точно не хочет признавать, что в висках кровь шумит предательски громко. — И не лезть в следующий раз в такую жопу мира. А то… и не такое в голову придет.       Он достает из пачки и закуривает четвертую, натягивает козырек на нос ниже и упирает взгляд в темный угол в другой стороне зала, старательно пытаясь заставить себя       больше       ни о чем       не думать.       Но это оказывается чертовски тяжело.