Клятва

Налей мне чашку клея. Я выпью.

Аминь. Сорок четвёртый день пятьдесят шестой осени. Парадоксальное безразличие. Даже как-то грустно. Очерки талантливой памяти бушуют в пальцах. Коричневые вены пляшут игольчатыми вспышками перед глазами, останавливаясь как всегда на самом интересном. Обидно, однако. Правильно, не жалейте, губите его. Будь здоров. Хотя нет, лучше сдохни. Сейчас или завтра — неважно. — Эй! Каллисто кричит во всю глотку. — Excuse me, Боги! Где ваши справедливость и честность?! — смотрит в небо. Пенелопа же явно должна быть там, но наглые ангелы не позволяют ей занять ложе рядом с ними. Грязно. Всё очень грязно. — Ребя-я-я-т, алло-о-о, а как мне теперь быть-то? — жадно плюётся словами, надеясь, что их рыжая желчь разъест ему руки по локти. Острые капли врезаются кронпринцу точно в открытые глаза. Почему небо плачет? Плакать здесь должен только Каллисто. Обременительная влага жадно впитывается в землю вместе с рассудком и гордостью. Да не было у кронпринца никогда здравомыслия. Не верьте. Спасибо. У Каллисто есть только Пенелопа. Впрочем, нет уже вообще-то. Но он её точно вернёт. Не зря же устраивает эти перепалки с Богами. Горбатого могила исправит. Аминь. Пенелопа шутить не умела, от слова, совсем. Её "шуточки" сейчас хлещут по нему стальными розгами, впарываясь в сухое мясо. Приростая к костям. Кронпринц скулит, зализывая деревянные болячки. Он умеет любить только на грани возможного. Задыхаясь, ломаясь, горя. В голове звенит чей-то горячий крик. Каллисто зажимает уши. Достали. Разорутся тут вечно, у него, так-то, тоже жизнь не сахар. Крик цепляется за гланды, и кронпринц хмурится. А, понятно, так это он кричит. Ну и дурачок, ей-богу. Всё хреново, да, но орать-то зачем? Делать, что ли, больше нечего? Господи, да не дави ты на жалость, в конце-то концов. Мёртвые всё-таки не умеют сочувствовать. Асфальт выедают первые капли слёз. Как громко. Всё слишком шумное. Кронпринцу хочется, чтобы все звуки просто взяли и исчезли. Но исчезла только Пенелопа. Иронично, однако. «Каллисто. Каллисто. Каллисто.» Он дёргается в сторону голоса, с каждым новым произношением его имени делая шаг навстречу. Без её голоса ноги просто не двигаются. Но Пенелопа перестаёт его звать. Кронпринц кричит в ответ. Да кого он обманывает? Голос сорвал уже давно, поэтому и не кричит вовсе, а всего лишь хрипит, как раненый зверь. Молит свою несуществующую богиню, чтобы она произнесла его имя ещё хотя бы раз. Пожалуйста... «Каллисто...» И вправду ответила. Кронпринц давится слюнями, вращаясь вокруг воображаемой линии. Ища путь к ней. Тошнит уже. «Каллисто?» Внутри становится поразительно морозно, и он отчего чувствует, что это был явно последний раз. Что угодно. Падает на колени, лбом врезаясь в пол. И точно ведь, снова молит, чтобы она произнесла его имя. Снова. Дурачок. Пожалуйста, снова. Каллисто облизывает пальцы, пытаясь прийти в себя. Травмирован. Он очень сильно травмирован. Аминь. Где валяются поцелуи? На полу, конечно же. Поэтому теперь кронпринц большую часть времени проводит именно там, слизывая остатки минутной страсти, встречает бессонные ночи в молитвах. Каллисто без Пенелопы тухнет потихоньку. Скоро совсем испортится, если Принцесса не придёт. Эта исповедь на три листа не имеет конца. Не ищи меня. Сегодня — или вчера? Ладно, не суть — ему наконец-то ничего не снилось. Потому что не спал. Ни секунды. Всю ночь молил. Кронпринц не плакал, он же мальчик. А сколько лет вам? Аминь. Белоснежная рубашка мнётся от чёрного света и мохнатых пауков под кроватью. В лекарственном коконе становится всё холоднее и холоднее, кронпринц чувствует как у него мёрзнут пятки. Аминь. Слова кажутся плесенью, в которых мало Бога. Отсыревшие подоконники в очередной раз прослезились. Аминь. Каллисто играет в крестики-нолики с выдержкой. Он ставит крестик на разуме и нолик на жизни. Багряная полоса пересекает гордость, самовластие и палец. Получается, выиграл? Аминь. Каждый любит в меру своих способностей. Ни больше, ни меньше. Петля? — Я слабый, Пенелопа. Сдирает с себя кожу, неровно сцепив зубы и загоняя бурую кровь под ногти. Горечь капает гноем где-то внутри. А может снаружи. Кронпринц уже просто не различает, что происходит внутри, а что — снаружи. Выкуси, Каллисто. Он может любить за двоих. Он хочет любить за двоих. Вот только убийство — самый тяжкий грех. А кронпринц по локти увяз в крови, ведь за его спиной лишь трупы-трупы-трупы. Пусть Пенелопа убьёт его, задушив ночью подушкой. Это будет честно. Каллисто вцепился руками в волосы, словно хочет оторвать свой скальп. Самоуничтожение. Он был обречён с самого начала. Так ведь? Кронпринц пытается жить без травмы. Спешно втаптывает окурки отважного страха в землю. Ковыряет свои болячки, стыдливо стараясь зелепить чем-нибудь. Ещё немножко клея. Если будет нечем заняться, Пенелопа, то можешь спросить как у него дела. Каллисто, так и быть, проскулит тебе что-нибудь о любви. Аминь.