Мой героин

      Хёнджин громко смеется с того, как отброшенный парой секунд ранее шприц скатывается со стола. Он находит это смешным, для него сейчас абсолютно все кажется смешным. Сидящий рядом Джисон угорает громче, но только не со шприца, а с самого Хёнджина, иногда похрюкивая.       На столике перед ними пакетики с порошком, две зажигалки и ложки, на которых остывают остатки карамельного цвета жижи. Набор низшего слоя общества, как однажды назвал это Сынмин перед тем, как исчезнуть из их жизни, оборвав все связи и делая вид, что он их совершенно не знает. Сынмин неоднократно предупреждал, что, если Хёнджин будет продолжать и посмеет затянуть на дно вместе с собой еще кого-нибудь, он исчезнет из его жизни. Хёнджин дорожил Сынмином, как другом детства, который всегда понимал его, но Сынмин все же исчез, а сам Хёнджин горевал не слишком долго.       Джисон разрывается новой волной дикого смеха, уставившись в свой телефон. Хёнджин наваливается на друга и заглядывает в телефон, на котором высвечивается сообщение от Минхо, который в очередной раз просит парня перестать колоться и лечиться. Минхо не требует, требовал он несколько месяцев назад. Сейчас он умоляет, готовый ползать на коленях перед Джисоном, лишь бы тот слез с иглы и перестал гробить свою жизнь.       — Хэй, Джинни, как думаешь, у меня получится? — Вдруг спрашивает Джисон, когда экран потухает. Он откладывает телефон на столик и поворачивается к Хёнджину, все веселье которого куда-то испарилось, в груди разрослась черная дыра, которая поглотила абсолютно все чувства, оставив только пустоту и непонятную боль, схожую с сожалением и виной.       Хёнджин поднимает на друга мутные глаза и строит непонимающее выражение лица. Смотреть на Джисона оказалось для него невыносимо, внутренние демоны вырвались наружу и стали наперебой рычать ему в уши, что это он виноват, что он убивает своего друга, ведь это он затянул в это болото Джисона, на одной из вечеринок предложив попробовать. Хёнджин неоднократно ловил на себе взгляды Минхо, который умирает вместе с Джисоном, но без иглы и ложки с расплавленным порошком.       — Эй, Джинни, ты чего? — Джисон касается кончиками пальцев влажной щеки, по которой непрекращающимся потоком текут слезы, которые не соленые вовсе, а горькие от переполняющей Хёнджина боли и вины.       — У тебя должно получиться, Джисон. — Хрипит Хёнджин, вытирает слезы и тянется к новому шприцу, забыв о том, что сейчас валяется под столом. Джисон наблюдает за ним, а когда тянется за своим, получает по рукам от Хёнджина. Тот смотрит на него слишком трезво для человека, который собирается вколоть себе третью порцию. Хёнджин держит Джисона за запястье, взглядом просит уйти. И Джисон понимает его. Дрожащими пальцами набирает Минхо и просит забрать его.       Джисон уходит. А вместе с ним уходит и последняя надежда. Хёнджин шипит, ругается грязно и хватается за зажигалку и ложку. Когда он вкалывает очередную дозу, то не слышит, как входная дверь хлопает, как в тишине раздаются глухие шаги, которые мог бы легко узнать, будь он в более адекватном состоянии. Когда Хёнджин откидывает шприц и опрокидывается на спику дивана, блаженно прикрывая глаза, в проходе стоит Феликс, сложив руки на груди о оперевшись одним плечом о дверную раму. Феликс смотрит на Хёнджина уставшим взглядом, осматривает всего и переводит глаза на заваленный стол. Хёнджин пусть и видит сейчас плохо, но эту усталость на лице парня замечает, как замечает потухший взгляд, мешки под глазами и впалые щеки. Всего этого раньше не было. Раньше Феликс был милым мальчиком-солнышком, которого все так любили тискать за покрытые веснушками щечки, которого все любили за солнечную улыбку, от одного взгляда на которую по телу расплывался жар, словно от настоящего солнца.       — Вот и опять ты не сдержал свое обещание. — Басит Феликс хрипло, и Хёнджин думает, что от долгого молчания. Он приехал вместе с Минхо, наблюдал за тем, как тот забирает Джисона, а потом долго стоял возле подъезда, выкуривая сигареты и не зная, стоит ли ему вообще подниматься. Он прекрасно знал, что Хёнджин не сможет сдержать свое обещание, никогда не сдерживал, и этот раз точно не станет исключением. Но радовало то, что сегодня что-то в Хёнджине щелкнуло, раз он сам выгнал Джисона.       — Хах, совесть проснулась. — Бросил тогда Феликс, попрощавшись с Минхо, который выглядел невозможно уставшим и истощенным. Феликсу Минхо жалко, он не может наблюдать за страданиями друга. Он замечает подобную жалость и к себе, но не считает это нужным. Хёнджину он давно не верит и прекрасно понимает, что с иглы тот вряд ли слезет, даже если его спихнуть в лечебницу. Феликс перестал быть тем наивным мальчиком, которого все называли милым ребенком и солнышком, он превратился в кривое отражение себя, сменив яркие одежды на черные, стерев сигаретами со своего лица навсегда улыбку и потушив взгляд редким употреблением алкоголя. Мальчик-солнышко превратился в мальчика-луну, упав в болото, но не достигнув того дна, коего достиг Хёнджин.       — Ликси. — Пьяно тянет Хёнджин и, как маленький ребенок, вытягивает руки в сторону парня, подзывая к себе. Феликс вздыхает, выпрямляется и медленно идет к Хёнджину, позволяя себя обнять за талию и уткнуться лицом в живот. Феликс чувствует, как намокает футболка, о которую Хёнджин вытирает слезы, и в очередной раз вздыхает, поднимает руку и укладывает ту на голову парню, поглаживая, пытаясь успокоить. Хоть Хёнджину он и не верит, хоть он и пытается заглушить все чувства, но все еще любит, это игнорировать не получается.       — Я так тебя люблю, мой sunshine. — Шепчет в живот Хёнджин, сильнее обнимает. Феликс кивает на его слова, продолжает поглаживать по волосам одной рукой, а второй достает пачку сигарет, закуривая прямо в квартире. Хотя, квартирой здесь можно назвать только спальню — единственно убранное и не тронутое место. Вся остальная квартира — безжизненное выжженное поле, покрытое пеплом и холодом одиночества и обреченности.       Феликс затягивается глубоко, выдыхает дым в потолок и стоит, запрокинув голову. Глаза пустые, лицо словно маска, на которой нет ни одной эмоции. Хёнджин на диване дрожит весь, продолжает слезами мочить футболку и шептать о том, как сильно любит. Феликс усмехается, тушит докуренную сигарету о подлокотник и закурил новую.       Хёнджин жмется ближе к нему, трется лицом о живот сквозь футболку. Феликс продолжает только поглаживать и больше никак не реагировать, смотря на потолок, где потемневшая краска, в некоторых местах явившая взору потрескавшийся бетон. Он зарывается пальцами в волосы, массирует кожу головы, совершенно не контролируя руку.       Хёнджин обнимает своими ногами ноги Феликса, придвигая к себе ближе, и откидывается на диване, продолжая обнимать парня за талию и утягивая за собой. Феликс опирается коленом о диван между ног Хёнджина и рукой возле его головы. Опускает голову и смотрит в лицо Хёнджина, который глупо улыбается.       — А как давно ты куришь? — Хёнджин тянется рукой к лицу Феликса, гладит по щеке, которая теперь не умилительно-пухленькая. Хёнджин на это хмурится, лезет руками под футболку Феликса, который, кажется, совершенно забыл о том, что может двигаться. Пустым взглядом лишь смотрит в лицо Хёнджина, который с неким страхом для себя обнаруживает под футболкой ранее не замеченный плоский, даже немного впалый, живот, хотя раньше Феликс явно был чуть округлее и мягче в животе, что так же умиляло многих друзей.       — А как давно ты забыл о своей мечте? — Голос Феликса еще ниже, грубее, словно ему становится противно находиться рядом с Хёнджином. А у Хёнджина вновь соль в глазах. Феликс ударил по больному и явно специально. Хёнджин о своей мечте не забывал, но теперь ему кажется, что это так и останется мечтой.       — Ликси… — Хнычет Хёнджин, пытается за шею притянуть парня к себе, чтобы обнять, но Феликс продолжает опираться о спинку дивана рукой.       Сигарета тушится прямо о руку Хёнджина, который взвыл от боли. Но этот вой был заглушен губами Феликса, который вцепился в рот Хёнджин жестоким поцелуем, терзая чужие губы укусами до крови и подавляя беспомощного Хёнджина. А Хёнджин продолжает плакать, он хочет, впервые так сильно, хочет вернуть время назад, вернуться в прошлое и дать себе по лицу в тот момент, когда у прошлого него в руках оказался шприц. Его солнышко превратилось в холодную и даже немного жестокую луну, обжигая теперь далеко не солнечным жаром.       Феликс кладет ладонь на шею Хёнджина, укладывает на диван и нависает сверху, все таким же пустым взглядом смотря на рыдающего Хёнджина. Феликс его не душит, но сжимает ощутимо, чтобы Хёнджин осознавал, что он вполне может его и задушить.       — Ликси, ты меня ненавидишь? Ненавидишь, да? — Бормочет Хёнджин, тянется к шее Феликса, но не может дотянуться, потому обхватывает ладонями руки, гладит и сжимает, словно не хочет отпускать, словно готов удерживать рядом с собой, если Феликс захочет уйти. — Знаю, ненавидишь. И ты имеешь право. Но, прошу тебя, не бросай меня. Не покидай меня, sunshine. Прошу, не уходи. Я не смогу без тебя.       Феликс смотрит на него, на его слезы и на руки, которые цепляются за него. Хёнджин продолжает оставаться невыносимо красивым, и даже наркотики его не могут испортить. Феликс вздыхает, наклоняется, убрав руку с горла Хёнджина, ведет носом по влажной щеке и оставляет поцелуй на виске, руками лезет под футболку Хёнджина, оглаживая подрагивающее тело. Хёнджин сразу же окольцовывает шею, пытается найти губы Феликса, мажет своими по щеке и подбородку, только с третьей попытки достигая цели.       Феликс опускает ладони к джинсам Хёнджина, расстегивает и спускает, пальцами касается члена сквозь трусы. Хёнджин в его руках дергается, пытается получить больше касаний к себе, вскидывая бёдра. Феликс выпрямляется и снимает с парня низ.       — Перевернись. — Приказывает Феликс и терпеливо ждет. Хёнджин поджимает губы и переворачивается, упираясь лбом в свои руки и тихо плача. Дыра в груди разрослась, поглотив его почти целиком. Демоны начинают вновь рычать в уши, но теперь о том, что Феликсу просто противно смотреть ему в лицо, что он целиком и полностью противен Феликсу и что Феликс его просто жалеет, продолжая оставаться с ним в отношениях, ведь понимает, что без него Хёнджин просто загнется и сдохнет. Хёнджин слышит каждый рык демонов, рыдает беззвучно, даже почти не чувствуя нежных касаний Феликса к своему телу, который не хочет причинять ему боли, тщательно подготавливая к себе пальцами. Феликс растягивает его пальцами, покрывает поцелуями спину, задрав футболку к лопаткам. Но, почувствовав легкую дрожь в теле парня, вызванную далеко не возбуждением, останавливается.       — Джинни? — Феликс вынимает пальцы и пытается повернуть лицо Хёнджина к себе, но тот не позволяет. — Что случилось, Джинни?       — Ты меня жалеешь, да? Я жалкий, да? — Всхлипывает Хёнджин, но лицо так и не поворачивает. Феликс вздыхает и садится на диван где-то позади него, вновь закуривая. Хёнджин оседает на диване, растекшись по нему, и плачет, продолжая приговаривать, что он жалкий и его просто жалеют. Феликс старается его не слушать, сосредоточившись на сигарете, которая выкуривается как-то слишком быстро.       — Жалеешь здесь только ты. — Наконец говорит Феликс, когда тушит сигарету о многострадальный диван. — Я же тебя люблю.       Хёнджин резко садится и оборачивается. Взгляд все еще мутный, да и движения дерганные, но Хёнджин смотрит на Феликса с надеждой. Феликс же пытается выдавить из себя улыбку, но не получается. Но Хёнджину похоже хватает. Он вновь начинает плакать, бросается к парню и крепко обнимает. Вновь лезет целоваться, перебравшись на чужие колени, а руками расправляется с джинсами. Феликс хоть и в трезвом состоянии, но не успевает уловить тот момент, когда Хёнджин полностью опускается на его член, не издав ни звука. Феликс поглаживает бёдра Хёнджина, целует с перерывами для глотка воздуха и позволяет парню самому задавать темп. А Хёнджин двигается медленно, то поднимаясь так, чтобы внутри осталась одна головка, то опускаясь до самого основания, протяжно постанывая в рот парню. Феликс сжимает бёдра Хёнджина каждый раз, как вибрация от стона касается его губ, и вскидывает свои, чтобы толкнуться глубже.       Феликс знает, что Хёнджин под наркотиками слишком эмоционален и чувствителен. Эмоции Хёнджина меняются часто, а тело отзывается на каждое касание. Вот и сейчас, от былых слез не осталось и следа, на лице Хёнджина только удовольствие, а тело дрожит от любого движения и касания. Феликс целует длинную шею, руками мнет ягодицы, иногда вскидывая свои бёдра, помогая Хёнджину. Член парня зажат между ними, трется о ткань футболки обоих, вызывая еще больше стонов у парня, который пытается прижаться ближе, иногда сбиваясь с им же заданного ритма.       Хёнджин настолько чувствителен, что кончает через пару минут, громко и протяжно простонав и упав на грудь Феликса, закрыв того полностью собой. А вот Феликсу пары минут не хватает, он толкается еще пару раз, но получив протестующие стоны Хёнджина, выходит из расслабленного тела, что не готово к сверхстимуляции, собираясь довести себя рукой. Хёнджин никак не реагирует на то, что его перекладывают на диван. Феликс прикрывает глаза и обхватывает пальцами член, двигая рукой быстро и резко, сжимая иногда у головки, размазывая по ней выступающие капли смазки.       Когда Феликс с тихим хриплым стоном кончает в свою руку, Хёнджин уже отошел от оргазма, смотря теперь в потолок, поджав ноги к себе.       — Ликси, я смогу вылечиться?       — Если ты этого действительно захочешь, то сможешь. — Все еще сбито дыша, Феликс осматривается и находит плед, спрятанный в подлокотник. Он вытирает об эту ткань руку и Хёнджина, который слабо улыбается от такой заботы.       — Тогда я хочу. — Хёнджин поворачивается к нему и вытягивает губы трубочкой, выпрашивая поцелуй.       — Я верю. — Феликс наклоняется, целуя.       Хёнджин обещает, но вновь не исполняет. А Феликс не верит, но делает вид.