ТЕПЕРЬ ТЫ КАМЕНЬ

-1- Дверь распахнулась, словно картонная, и Кира оказалась посреди праздника. Огромное зеркальное фойе было полно народу, позванивал смех, мелькало что-то нарядное, а прямо перед Кирой стоял Тимур. Он улыбался, чуть склонив аккуратно расчёсанную патлатую голову. В этой улыбке не было и намёка на скрытую боль — Тимур откровенно сиял, и его сияние подчёркивала белая рубашка — очень похожая на ту, с последнего звонка. А может, та самая. Киру пронзило радостное удивление: — Ка-ак? Тебя что, выпустили? А суд?! — Не было никакого суда. Так, фог’мальность… — прошептал Тимур и обнял Киру. Обнял тепло и крепко, передавая волну безотчётного счастья. Кире хотелось бы вечно стоять вот так, не выпуская Тимура, но Тимур уже мягко отстранился: — Мне пог’а. Меня ждут… — и он кивнул на зеркальные пространства фойе, на неведомых радостных людей. Кира осталась одна и стала почти болезненно соображать… Как могло случиться, что его выпустили? Это же слишком хорошо, чтобы быть реальностью. И то, что Тимур так славно стоял на двух ногах, без костылей и трости… Ну, наверное, ему сделали протез. Конечно. Конечно, успели сделать. И всё-таки это слишком хорошо, чтобы… В спину Кире упёрся локоть, Кира открыла глаза — и всё тут же встало на свои места. Повернувшись под одеялом, она аккуратно отодвинула голую массивную руку Алексея, стараясь не разбудить. Но разбудила, конечно. — У-у-ум-м...Ты чего? — Локоть твой, блин. Острый. Такой сон мне проткнул... Алексей послушно крутанулся на другой бок. Тимур Кире снился часто. То он помогал ей сводить клиентскую базу, то сидел вместе с Кирой и Алексеем в кафе. А однажды они втроём отправились покупать новый монитор, и Тимур всю дорогу болтал с Кирой про ДТП в Сан-Андреасе. Ничего удивительного, ничего мистического. Как говорит неисправимый материалист Алексей, в снах работает принцип «что съел, то и высрал». Возишься ты наяву с клиентской базой — тебе и снится клиентская база. Сломался у тебя монитор — тебе и снится покупка монитора. Ну, а если ты целыми днями тупо задрачиваешь в инфу про Пермского Тимура, то тебе и снится Пермский Тимур. Последнее время новости резко иссякли, и Кира пошла по второму кругу, словно вынув жвачку из-за уха: вновь пересмотрела сентябрьские видосы из Перми, перечитала интервью Тимуровой подруги, переслушала телефонный разговор с его отцом… А потом двинула во все тяжкие: нарыла на Ютубе несколько раскладов Таро и следом — видео-сеанс регрессивного гипноза, где душа Тимура говорила через контактёра ужасные вещи… Было и ещё немного контента в том же духе. Что характерно, все работники эзотерической сферы в один голос утверждали, что Тимур не так уж и виноват, что тайные пси-манипуляторы захватили его втёмную, использовали как расходный материал. И что был Тимур как минимум не один. Но кто воспринимает эзотериков всерьёз? Кто приобщает к судебным экспертизам расклады Таро и анализы астрального тела? А при любых упоминаниях психотронного оружия в приличном обществе до сих пор принято гыгыкать про шапочку из фольги… От таких мыслей Кире хотелось плакать. -2- Алексея её зацикленность на Тимуре и «мракобесах с Ютуба» уже давно слегка раздражала. Он, конечно, был не из тех, кто считал, что Тимура нужно сгноить в Полярной Сове. Более того: Алексей порой высказывался о человечестве вполне себе в Тимурьем духе — особенно после общения с мудаками-заказчиками и разгребания того лютого бардака, что перманентно царил в его шараш-конторе. Алексей говорил, что хорошо бы однажды прийти туда с травматом. Одно плохо: травмата в доме нет. — И не надо, — твёрдо говорила Кира, а разговор как бы невзначай съезжал на «Здравствуйте, коллеги», на Керчь, Казань. И Пермь. — Ну, блин, крепко же ты запала на этого всратого Тимура. — Лёх, он не всратый! И я не запала. Кира сама не могла понять, почему этот более чем посторонний парень из города, где она никогда не была, этот юный безумец, которого миллионы считали кровавым чудовищем, так крепко вонзился в её мысли, в её сны, в её виртуальный быт. Вонзился, как пуля в ребро. Ну, было, конечно, банальное попадание в типаж. Кире всегда нравились патлатые чернявые дрыщи. Собственно, когда она выходила замуж за Алексея, он тоже носил хипстерский хвостик на затылке, но в тридцать лет хвостик срезал. И дрыщом никогда не был. Но Алексей и тогда, и теперь имеет право быть любым — пусть хоть опять наголо побреется, пусть хоть раскабанеет до центнера. Он — главный и уже давным-давно единственный мужчина в жизни Киры. Когда Алексей впервые побрился наголо, Кира заметила у него на затылке бесформенное тёмно-красное пятно. Буквально недавно она прочитала, что крупные родимые пятна появляются у людей на месте опасных ранений, полученных в прежней инкарнации. Выходит, в прошлой жизни её Лёхе кто-то проломил череп… Девчачья очарованность астеничными волосатиками, конечно, совсем не ушла, но… Что за детский сад, ей-богу. А с Тимуром уж точно было нечто совсем, совсем особенное. Хрупкий мальчик с грозным именем, означающим «Железо»… Он не вызывал у двадцатипятилетней Киры истинно женского влечения. Это с Алексея хотелось на ходу сдёрнуть штаны и с грохотом опрокинуть в постель. А с Тимура не хотелось ничего сдёргивать. Наоборот: его хотелось потеплее укутать. Хотелось осторожно обнять, погладить по спинке, по выпирающим позвонкам, поцеловать в висок… Хотелось уложить его голову к себе на колени и долго, усыпляюще водить массажной щёткой по его волосам, вычёсывая все ужасные мысли, все кошмарные воспоминания. Примерно то же хотелось делать Кире с давним Володей из параллельного класса. Они с Тимуром были чем-то похожи — оба тихие, тёмные, отстранённые… Но ладно Володя. Настоящее потрясение Кира испытала, когда впервые как следует вгляделась в Тимура-на-выпускном… Господи, да что за наваждение такое? С экрана ноутбука, с чужой мальчишеской фотографии, прямо в душу Киры смотрели… глаза её бабушки. Такие же тёмные, лучистые и невесёлые. Случайного эффекта ракурса быть не могло: и Тимур-на-суде, и Тимур-в-реанимации смотрели на Киру всё теми же бабушкиными глазами. Конечно, реанимационную фотку, изгаженную водяным знаком, Кира очень не любила. Ей казалось, что созерцание виртуальной израненной наготы Тимура как-то вредит ему в реальности, делает ещё более уязвимым. И Кира прикрывала голого Тимура ладошкой до самого носа. Ей нужны были только глаза. Но каким боком здесь вообще бабушка? Она родилась в Оренбурге и никогда не жила ни в Удмуртии, ни в Перми, а дед был родом из Тобольска. По отцовской же линии у Киры сплошные киевляне. Так почему тогда эта глазовско-пермская мордочка кажется Кире такой родной? Или она чего-то не знает о своих предках? Да кто сейчас хоть что-нибудь знает о своих предках дальше третьего колена... Так. Начинается бред. Ядрёный, навязчивый, бредовый бред. Хорошо, что Лёха не слышит. А то решил бы, что у тянки его на почве словленного краша фляга брызнула и крышуня съехала. «Час-то брыз-жет мо-я фля-га, глю-ки вы-зы-ва-ют пси-их, но я выно-осливый трудяга! Вкалываю за трои-их!..» Алексей действительно вкалывал за троих. Вот и сейчас, когда Кира ещё дремлет, тщетно пытаясь пересмотреть сон про зеркальное фойе, флотский горн из-под Лёхиной подушки трубит побудку — пять утра, пора-пора. Лёха привычно рычит, нашаривает телефон, вырубает горниста. Лёха срывает одеяло, шумно чешет яйца и резко скидывает крепкие ноги с дивана. Вперёд к трудовым подвигам: мозготрахаться с заказчиками, сраться по гипсе и шлакоблоку, материться над чертежами, подгонять шабашников. Кира ещё погрезит в постели часа два. Потом допьёт сваренный мужем кофе, неспеша соберётся, подовьёт плойкой рыжеватый боб и, зевая, поедет к себе в офис — рисовать эскизы, оформлять заказы да пить чай с булочкой и сплетнями. -3- День как день. Снежок летит — скупо, колко, рутинно. В торговые центры пускают только по QR-коду, но у Киры нет и не будет QR-кода. А значит, не будет пока торговых центров (да и фиг с ними, обойдёмся «Пятёрой»). На работе с утра какая-то хрень с экспедиторами — адрес попутали, не те шкафы развезли, переделывать бумажки надо Кире, и некогда сунуться в телефон за новостями… Да толку соваться-то? Наверняка ведь нет никаких новостей. Уже которую неделю нет. В полдень Кира шла от умывальника с вымытой кружкой и вдруг резко остановилась перед кабинетом, который она делила с маркетологами — Ирой, Машей и Костиком. Замерла у неплотно прикрытой двери, прислушалась. — …да только что передали: сегодня ночью, в СИЗО. — Сам, что ли? — Пишут, типа, что следов насилия нету. — Да сокамерники помогли, ёпта. — Какие сокамерники. Он же в одиночке сидел. В животе у Киры что-то сжалось. Она вошла, очень спокойно поставила кружку на общий стол, рядом с раскрытым пакетом чьих-то дурацких вафель, и стала дурацкой ложкой насыпать себе дурацкий растворимый кофе. — Да мне вообще насрать, как он сдох. Главное — сдох. А то что, я за свои деньги кормить его должна, что ли, на пожизненном? Или чтоб он в дурке какой-нибудь лечился за мой счёт?! Кира молча лила в кофе кипяток. — Да ну, Ир, я наоборот хотела, чтоб его на пэжэ отправили, и он бы мучился там без ноги лет десять, чтоб менты чморили его… Кира молча помешивала в кружке. — Жалко, что смертную казнь у нас отменили. Такие, как он, вообще не достойны жить. Я считаю, что только расстрел! Кира молча укладывала мокрую ложку на блюдечко. — Да ну, расстрел для него слишком мягко. Я бы ему не только ногу, а всё бы на свете отхерачил, медленно и без наркоза — руки, ноги, яйца… А потом бы поджёг то, что осталось! Кира застыла с заметно подрагивающей кружкой в руке, потом медленно, очень аккуратно поставила кружку на стол и тихо сказала: — Какой же ты добрый, Костик. И больше не сказала ничего. Белая рубашка, зеркала, смех, сияние… «Мне пог’а, меня ждут». Вот, значит, что это было. Скорби нет. Наоборот: упала какая-то естественная тишина, словно внутри у Киры выключили некий прибор, долго и мучительно-непрерывно гудевший на низких частотах. Маленький принц вернулся на свою планету, Ёжик вышел из тумана, Бараш очнулся в своей кровати, и Кар-Карыч кормит его бульоном. Ни одно путешествие, ни одно страдание не длится вечно. Каждый возвращается и получает если не свет, то хотя бы покой. Но… кто сказал, что Тимур не заслужил света? Что мы знаем об этой душе и её подлинных маршрутах, начертанных не вчера, не нами и не здесь? И кто вы такие, кто вы, твари, такие, чтобы судить о достоинстве и о жизни?! Алексей, как обычно, заехал за Кирой после работы. Кира дала себе слово не заговаривать с ним о Тимуре. Но, не успев сняться с ручника, Алексей спросил: — Слышала новость? — Да уж слышала. — Короче, отмаялся чувак. Чё-т я за него тоже малёхо переживал. Конечно, надо было тому менту ещё на лестнице его добить — не калечить, а сразу в тыкву, он ведь сам этого хотел. А так вон сколько мучился почём зря. Но хоть в тюрягу не попал, и то хорошо. Кира копалась в сумке и думала, что добивать на лестнице всё-таки не стоило. Что Тимуру нельзя было уходить в том адском состоянии, которое держалось у него столько месяцев, а то и лет. Что наверняка за последние дни с душой Тимура произошло что-то очень важное и хорошее, ей наверняка помогли — почистили, подпитали здоровой энергией… А значит, дальше у этой души всё будет просто замечательно. Если что и оправдывает лишние недели телесных мучений, то только это. Приняв Кирину задумчивость за уныние, Алексей стал дурашливо трепать жену по обтянутому серым денимом бедру: — Вот, Кире грустно. Кирин любимый Тимурка ушёл на радугу… Кира подняла странно просиявшие глаза: — Лёха… Как же я всё-таки тебя люблю. Большая обветренная лапа перестала трепать Кирино бедро, остановилась и тяжело, хозяйственнно поползла вверх — муж включил вкрадчивого сатира: — Смотри-и, дома докажеш-шь. За доказательствами Алексей полез к Кире сразу после ужина. — Мы сделаем это медленно и печально, — просипел он, азартно запустив обе руки под Кирину футболку. Кира вспомнила соответствующий анекдот и от души поморщилась, не пряча лица. — Ладно, ладно, извини… — Алексей торопливо и жадно стал облепливать поцелуями Кирину шею. В любом случае, медленно и печально не получилось. Получилось быстро и сумбурно, прямо на кухонном диванчике. А потом чуть менее быстро и чуть более изысканно в спальне… — …после того, как кончишь, дышится как-то легче. У тебя тоже так? — сонно спросил Алексей. Кира прижалась к его плотному горячему боку и пробормотала, что у неё тоже так. И тут же почему-то вспомнила, что Тимур ушёл из этого мира девственником и астматиком. -4- Недели две Интернет пережёвывал резонансную смерть в пермском СИЗО. Одни считали, что стрелок из кампуса загнулся не от резкого обострения хронических заболеваний, как было объявлено в официальном релизе, а смог каким-то чудом самовыпилиться. Другие подозревали, что стрелка ликвидировали силовики, ибо мог сболтнуть много лишнего. Третьи утверждали, что смерть в СИЗО — всего лишь спектакль,что стрелок на самом деле жив-здоров и вывезен спецслужбами в надёжное место. Кира старалась не читать таких постов: в её нынешнем положении врач советовал максимально удерживаться от излишне волнующих мыслей и излишне сильных эмоций. Кира почему-то не сомневалась, что забеременела именно в тот вечер, когда было «медленно и печально». А ещё она почти сразу, задолго до всяких УЗИ, поняла, что ждёт сына. Недели складывались в месяцы и отправлялись в архив. Срачи вокруг пермского инцидента и его последствий постепенно сошли на нет, фигура покойного стрелка надёжно затерялась в мусорных волнах Интернета, и в целом вышло всё так, как писал когда-то бедный Тимур в своём манифесте: «Обо мне будут говорить неделю или месяц и забудут, но я буду лежать в могиле, мне будет всё равно». Порой Кира пыталась представить, как выглядит его могила. И всякий раз понимала, что могилы, по идее, быть не должно. Вот она, Кира, забрав тело из СИЗО, на месте родственников тут же отправила бы его в крематорий, а урну с прахом припрятала в тайном месте, где никто не смог бы её осквернить. Нет, это были совершенно безвредные, даже убаюкивающие мысли. Изодранная, разорённая и сброшенная физическая оболочка Тимура волновала Киру не больше, чем куча прошлогодних листьев, подожжённая дворником. Куда интереснее было, где носит теперь очищенную, оправданную, освобождённую Тимкину душу. Но этого Кира не знала. Во снах они давным-давно не виделись. Да и в обыденной памяти Киры Тимур успел основательно выцвесть, растаять до легчайшего, чуть заметного облачка какой-то уже едва-едва распознаваемой нежности. -5- Кира поднималась по светло-серой дороге среди скал. На горизонте акварельно брезжила гора, застроенная полупрозрачными башнями, похожими на гигантские кристаллы. Кире очень хотелось подойти поближе, но с каждым шагом идти становилось труднее, ноги словно вязли — и Кира обессиленно застыла под небольшой скалой. Очень похожий на себя Тимур сидел на краю каменного выступа, великолепно болтая ногами. И опять на нём была белая выпускная рубашечка. Но сейчас она казалась не нарядной, а словно бы нераскрашенной. — Дог’исуй меня! — потребовал Тимур и пустил в Киру бумажный самолётик. — Всё-таки я?! — Ты. Меня ТУДА пока не взяли, я опять... Встг’ечайте. «Какой же он милый, — подумала Кира, — и если он спрыгнет, я поймаю его на свой живот, как на батут». И Тимур спрыгнул. А Кира проснулась от спазма. …Скоро они с Алексеем дружно сжимали челюсти и матерились: она — на заднем сиденье — от боли, он — за рулём — от страха. Машина мчалась в роддом. Всё прошло почти без осложнений, и к утру ещё одним человеком на Земле стало больше. Ростом и весом он почти не отличался от других новоприбывших. Но если иные новоприбывшие только и делали, что орали, этот всё больше молчал, осмысленно и невесело уставясь вверх тёмно-серыми, как у матери, глазами. Кира без труда узнавала этот взгляд. По груди и животу её сына было рассыпано пять крупных родинок. Ещё одно продолговатое родимое пятно темнело чуть ниже левого колена. — Пегий какой, — добродушно сказала пожилая акушерка. — Интересно, к чему бы это? Кира могла бы сказать, что это не «к чему», а «отчего», но не говорила. Зачем смущать постороннего человека? Подошла женщина с документами на регистрацию: — Ну, определились уже с именем? Давайте, не затягивайте. Конечно, Кира давно уже определилась. Она уверенно подала заполненный бланк на Святогорского Петра Алексеевича. Когда Петра Алексеевича принесли кормить, Кира тихо сказала ему: — Однажды ты узнаешь, что твоё имя означает «Камень». Железным ты уже был, теперь будешь каменным. Твой отец работает с камнем. Камень создан для созидания…