Псы

Это уже смешно, в самом-то деле. Оставаясь в Облачных Глубинах, Вэй Усянь постепенно начинает казаться себе похожим на Будду — стоит только где-нибудь устроиться на солнышке с намерением отдохнуть, как вокруг сразу же оказывается от пяти до пятнадцати маленьких наивных ланяток. Или адептов постарше. Или какой-нибудь один старший адепт, пытающийся получить объяснения по итогам вчерашнего (позавчерашнего, поза-позавчерашнего, а то и вообще недельной давности) разговора, в ходе которого Старейшина Илина, оказывается, научил детей чему-то не тому. Эти разговоры Вэй Усянь начинает с вопроса: а в курсе ли вообще его собеседник, что Старейшина Илина в некотором роде… был, и вышел весь еще лет этак шестнадцать назад. Но если его собеседник собирается предложить сейчас какой-нибудь титул, более приличествующий его нынешнему статусу и состоянию, то… — Хули-цзунь, вот ты кто, — как-то ляпнул в сердцах в ответ на такое вступление старший адепт Лань Синьи. Последующее выяснение обстоятельств беседы с учениками о талисманах, впрочем, кончилось тем, что Вэй Усяня, впечатлившись, пригласили на первую Ночную Охоту младших учеников в качестве второго учителя. Охота для самых младших шиди всегда то еще приключение, несмотря на двух старших адептов, пару-тройку старших учеников и самую-самую мелкую нечисть, которую только можно найти, заметить и оставить на месте, предварительно прочесав охотничьи угодья на предмет чего-нибудь, с чем детишки одиннадцати-двенадцати лет точно не справятся. Но все равно кто-нибудь попытается влезть в неприятности без участия нечисти: упасть с дерева, вывихнуть лодыжку на ровном месте, плюхнуться в ручей и вымокнуть или подорваться на собственном кривоватом талисмане. А после охоты, у походного костра, какая-то девчонка с кучей мелких косичек — Лань Синьтао, кажется, — и задает вопрос, который теперь то и дело всплывает у Вэй Усяня в голове: — А что все-таки для заклинателя самое-самое главное? — Помогать людям, конечно же! — тут же шипит на нее сосед. — Уничтожать зло и защищать слабых! — Знания и опыт, — отвечает Лань Синьи вместо Вэй Усяня, пока тот ловит свои отчего-то разбежавшиеся мысли. Самое главное? Разбираться, что есть на самом деле зло и кто на самом деле слаб и нуждается в помощи. Или совсем не слаб, но все равно нуждается. Или когда ты сам уже нуждаешься в помощи, а когда еще нет. Для этого нужны знания и опыт, конечно, так что Лань Синьи тоже по-своему прав. А еще — умение слушать и понимать людей, опрашивая самых разных свидетелей, и не пренебрегать услышанным. С этим у ланяток могут быть сложности, но именно этих учить таким тонкостям пока рано. Вот года через три — обязательно. А пока, чтобы окончательно не превратиться в Будду, стоит взять Яблочко и прогуляться по дорогам Поднебесной. Недалеко и ненадолго, пока Лань Чжань готовится к Большому совету, который проводят каждые восемь лет, и пропадает за донесениями и письмами, а придя домой все равно валится с ног и спит. Никакого ему от Вэй Усяня толку.

***

...Его собственным главным правилом при общении со свидетелями с давних пор стоило бы назвать простую фразу: «Все врут». Вот и сейчас пострадавшие врали. Не все, конечно; женщина, представившаяся старостой деревни, была вроде бы вполне искренна: — Да откуда ж я знаю, что там было, в ущелье, — говорила она быстро. — Линь-маленький оттуда еще вернулся, хромая, а потом по всему телу у него пошли алые полосы и он отправился к предкам, а там его жена подалась в город к родным, обещала нас не забыть и прислать кого-нибудь. Та странствующая заклинательница, стало быть, от нее была. Мы на дальний общинный огород и не ходили с тех пор, как там это завелось — редис на нашей земле, почитай, сам растет, твари его не съедят, а там — глядишь, образуется как-нибудь, и уберем. Только вот теперь опять непонятно, как убирать. Она вздохнула, и Вэй Усянь снова обвел взглядом небольшую группку сельчан, выделяя тех, чье выражение лиц его насторожило. Как раз на вопросе — не припоминают ли уважаемые, чем они могли обидеть погибшую заклинательницу, превратившуюся в небезопасного призрака. Двое низких, но коренастых, почти квадратных мужчин, и такая же женщина в теле. — А дальше что было? — Пришла она, — продолжила староста, — у нас в доме остановилась, только вот я побоялась ее одну отпускать — мало ли что, вдруг помощь нужна будет, и попросила пойти с нею Суна-большого. Она кивнула на старшего из коренастых мужчин и продолжила с гордостью: — Сун-большой, когда купцы заезжие из могилы встали, их обратно без всякой такой волшебной силы, тяпкой положил. Вэй Усянь знал таких сельчан: хмурые, надежные, молчаливые люди, работавшие на земле всю жизнь, и землю свою с урожаем на ней защищать умели. Случалось — тяпкой и силой духа, в отсутствие заклинателя, уделывали и более серьезную нечисть, чем простой ходячий мертвец. — А умерли отчего? — все же уточнил он. — Так болели, — просто ответила староста, — было пять лет назад поветрие, мы никого в деревню не пускали, и их, слава богам, пустить отказались, вот они и затаили обиду, наверное. — И что случилось на дальнем огороде? — повернулся он к Суну-большому. — Она спустилась в ущелье, обвязавшись веревкой, а пса оставила. Велела — сиди, жди. Он скулил, но послушался. Дальше там шумнуло раза два, она пару раз вскрикнула, а после тихо стало. Пес начал веревку тянуть зубами, я ему подмогнул чуток, и мы ее вытянули. — Она была жива или уже мертва? — спросил Вэй Усянь быстро. — Мертвее не бывает, — так же быстро, слишком быстро и гладко ответил Сун-большой. — Я вот думаю: тварь она убила, но и сама померла. Тоже от красных полос по телу. — А пес? — Убежал сразу. — А дальше? — Мы ее похоронили, конечно, — вступила вновь староста, — у нас нет похоронного дома и храма предков отдельно тоже нет, но ведь мы честь по чести, положили в лучшем месте, даже меч с нею погребли, мы же знаем, что меч у заклинателя — это как рука. Могилу устроить поторопились, но не могли держать гроб в доме дольше нескольких дней, понимаете ведь? И имя… – слегка смутилась она, – мы написать не смогли. Я, конечно, грамотная, но ведь постольку-поскольку: вдруг не те иероглифы. Думали – как пойдет мимо кто взаправду грамотный, спросим начертания. Деревеньку Люйшуй — нетипично — не населял какой-то один род или клан, как это часто бывало. Появилась она как раз в годы Низвержения Солнца, когда почти пятнадцать небольших семей беженцев собрались и осели в одном подходящем месте со сносным фэншуем. — А пес? — продолжил Вэй Усянь, осмыслив отсутствие одного большого храма предков. — Не подпускал никого к дальним огородам. Кур таскал. Безобразил всячески. Три дня назад прямо терпения не стало на него, — с готовностью вступила коренастая женщина — по лицу копия своих братьев. — Тогда братики его поймали сетью, сбросили в ущелье и камней сверху набросали. — Когда появился призрак? — Да дней семь назад, — был ответ. Что-то не сходилось. Похороненная месяц назад заклинательница, если что-то не так оказалось с ее смертью или местом погребения, и встать должна была сразу — ну, в крайнем случае, после похорон. Но место и впрямь было неплохое: на склоне холма, чистое и светлое. Случалось — заклинателей, особенно слабых или раненых, убивали из-за денег, нарядной одежды или хорошего меча, особенно считая, что именно он и делает заклинателем, только творили это вовсе опустившиеся люди. Начиная свои странствия, Вэй Усянь и сам с этим сталкивался. Эти сельчане на опустившихся похожи не были. Мог ли Сун-большой сам убить бродячую заклинательницу? Могла ли она быть еще живой, когда Сун-большой поднял ее из ущелья, и мог ли он нарушить ее последнюю волю по незнанию? — Хорошо, посмотрю на ваше ущелье, — заключил он и решительно отказался от сопровождения Суна-большого. Мало ли, в конце концов, что там случилось, а перспектива получить мотыгой в основание черепа его никогда не прельщала.

***

По крайней мере, о собаке волноваться не нужно. Так он думает, пока не слышит тоскливый стон, доносящийся из ущелья: не вполне человеческий, но живой звук почти разумного страдания. Несколько минут он просто сидит на краю и поливает бессмысленную псину такими словами, что у самого волосы встают дыбом: сидеть тут и ждать, пока пес издохнет, попросту выше сил. Тем более, что издыхать там, в сети, особенно если в семейке Сун не слишком метко бросают камни, псина может долго. Особенно если это не простая собака, а зверь-спутник (а похоже на то). Добить можно, разве что. С этой мыслью Вэй Усянь встает на меч и осторожно начинает спускаться. Духовных сил у него не так много, чтобы куда-то лететь, но вот опуститься с высоты и подняться (может быть, даже с грузом), он уже вполне способен. Интересно, а если бы он не убился насмерть тогда, со скалы в Безночном… Добили бы? С этой мыслью он раскидывает камни талисманом, не прикасаясь (руки слегка дрожат) и зажмурившись, пока что-то внутри него истерически кричит, не желая даже думать о том, чтобы открыть глаза. Открыв их, он изо всей силы старается воспринимать лежащее перед ним черное мохнатое тело, как просто хмм… существо (теленок, ну или, допустим, просто крупная кошка. Очень крупная лиса. Вообще огромный кролик). И почему здесь нет племянника… Он бы, наверное, знал, что делать — вряд ли Фея никогда не получала повреждений, а Цзинь Лин никогда их не залечивал. Впрочем, он свою слишком молодую и слишком, хм… увлекающуюся тварь берег. На самом краешке мыслей мелькает догадка, но ее мгновенно смывает очередная волна паники, и Вэй Усянь размеренно дышит, разгоняя по телу ци и прижавшись к противоположной от пса стене ущелья. В самом-то деле, ну что ему стоит открыть глаза, взяться за сеть и поднять эту тварь наверх? Плевое ведь дело, даже с его теперешней грузоподъемностью. Пока он тут собирается (с силами, позорище!) приступить к делу, существо и правда успеет издохнуть, а оно тут явно имеет какой-то смысл — во всей этой истории с призраком. Ладно, хорошо, думает Вэй Усянь. Предположим, это тигр. Ну такой вот черный тигр, который и вправду совсем не пахнет псиной. Сосредоточившись на ячейках сети, он вцепляется в них, старательно не глядя на то, что находится под ними (тигр!), делает отчаянный рывок наверх, к краю ущелья, и перекатывается через него вместе со своей ношей (всё!). Тигр, как ни странно, затихнув, не делает никаких попыток шевельнуться или укусить. Это очень, очень умный тигр. Впрочем, не исключено, что сеть и раны просто не дают ему возможности сопротивляться. И за это, наверное, все-таки стоит поблагодарить братьев Сун. Мысленная уловка с тигром оказывается настолько действенной, что Вэй Усянь умудряется (то и дело зажмуриваясь для верности) ощупать существо руками и духовной силой, и даже чуть-чуть поделиться ею: звери-спутники способны к обмену ци (хорошо все-таки, когда у тебя есть духовная сила, хоть ее пока и немного!). Все совсем не так плохо: много ушибов, сломано несколько ребер и задняя лапа, да еще тигр не пил три дня и сильно ослаб, но это всё поправимо. — Будешь вести себя смирно, — грозно говорит Вэй Усянь, — сниму сеть. Тигр шумно вздыхает, но, к счастью, не лает и не скулит. Вэй Усянь обустраивает временный лагерь с отдельным шалашиком для существа, сооружает из ремня ошейник и привязывает веревку к стволу соседней елочки. Разделав выданную доброй тетушкой-старостой вареную курицу, бросает существу все, кроме ножек, и отбирает обратно свой походный котелок, который существо опустошило от воды все так же лежа, но с громким жадным бульканьем. Выдергивает на многострадальном огороде пару редисок себе на суп. От пары редисок у сельчан не убудет, а он, право же, соскучился по редисочному супу, раз курицы ему не досталось.

***

Призрак приходит на закате. Женщина с убранными в две бережно заплетенные косы волосами, в добротной погребальной одежде, стоит у самого края ущелья, обняв меч и дорожный посох, и смотрит на него таким взглядом, каким он сам смотрел бы, разве что, на жениха для собственной дочери, если бы она у него была. Без ярости и злобы, но с основательным подозрением и затаенной угрозой (только попробуй ее обидеть!). Нехорошо, неладно входить в Сопереживание без страховки, но случаи, когда он проделывал этот фокус с должным сопровождением, можно пересчитать по пальцам. Пальцам порохового мастера, который однажды забыл про осторожность, если точнее. В первый раз Сопереживание у него вообще вышло на Луаньцзан, случайно, и не меньше чем с десятком довольно разгневанных духов. Поэтому он просто встает и протягивает ей руки.

***

Ни разу не видел такую дрянь, думает Вэй Усянь. Тварь ни на что не похожа и даже не обладает какой-то узнаваемой формой. Ее почти не видно — только духовной силой Тан Шушэнь нащупывает в озерце, выбитом падающим со скалы ручьем, какую-то странную массу вроде свиного студня. Утвердившись на скальном уступе поплотнее, она разворачивает сеть с закрепленными в ячейках талисманами и набрасывает ее на озерцо сверху — концевые печати, придя в действие, закрепляют сеть на скале. Она внимательно осматривает ущелье. Вот там чуть ниже есть уступ поудобнее, и она, вытравив еще длины веревки сверху, перепрыгивает туда, беря меч наизготовку, и активирует талисманы ручной печатью. А потом на нее обрушивается боль такой силы, что и вдохнуть невозможно. Сеть полыхает духовным пламенем, выжигая тварь из озерца, только вот сама она висит на веревке мешком и не может дышать, только чувствует, как ее тянут вверх. Тот человек — Сун-большой — слегка тормошит ее: — Госпожа бессмертная… Никогда еще это обращение не звучало так глупо, как теперь. Она только и успевает прошептать на остатках дыхания: — Пес. Позаботьтесь. Баобао* тычется мокрым носом в руку, окатывая ее волнами своего собачьего беспокойства, и...

***

…Тан Шушэнь стоит перед ним, просительно складывая руки, пока он шумно вдыхает и выдыхает, пытаясь избавиться от чувства, что его трогает за руку собака (собака!!! собака!!! собака!!!). — Что ж, они не позаботились, — говорит Вэй Усянь утвердительно. Она слегка качает головой. Погодите-ка, она что — почти (еще немного, и был бы) превратилась в лютого призрака из-за пса? — Чем-нибудь еще они обидели тебя? — все же спрашивает он, но дева Тан слегка качает головой, а потом и вовсе церемонно кланяется. — Нужно сказать спасибо госпоже старосте? Кивок. Она вновь пристально смотрит на него, чуть беззвучно округляя губы. Оказывается, не только родственники Цзян Чэна умеют давать собакам дурацкие клички. Баобао, ну надо же. Интересно, если бы Тан Шушэнь сказала это имя, не просто «пес», а Сун-большой был честнее, вся деревня бы искала по лесу ребенка? — Нужно ли сообщить твоим родным? Вместо ответа она, нахмурившись, замахивается на него посохом. А и правда, невозможно все время пытаться не думать про эту... гуево существо. — Дева Тан, — говорит он, — позаботиться о твоем… тигре — это очень сложно для меня. Глаза у призрака распахиваются от удивления с оттенком непонимания. — Тигры — враг для бездомных детей. Однажды… — Надо же, какая удачная уловка, он об этом и говорить-то раньше спокойно не мог. — ...один мальчик был бездомным и не успел найти убежище на ночь и… его чуть не съели тигры. Вот поэтому… Призрак смотрит на него так странно, что ему становится попросту неловко. Неуместно. — Но если твой тигр будет вести себя хорошо… — То есть не показываться на глаза, не лаять, не скулить и не пытаться приблизиться (а они так вообще умеют? или так умеют только очень разумные лютые мертвецы в присутствии Цзинь Лина? ну нет, если бы Фея так умела, они бы с Вэнь Нином сидели в кустах на пару). — То я провожу его… к своему названному брату. Ему когда-то пришлось отдать своих… когда я у них появился, и… Тан Шушэнь смотрит на него то ли печально, то ли сочувственно, коротко кивает, а потом отворачивается и идет к шалашику, из которого высовывается острая черная морда и доносится едва слышное поскуливание. Вэй Усянь поспешно отводит взгляд, только краем глаза продолжая следить за ней. Солнечные лучи светят сквозь нее, делая менее реальной, но отчего-то более живой, смывают ее, словно меловую линию со стен, пока не остается только пустота. Упокоение есть исполнение воли погибшего, духовный зверь — спутник заклинателя, иначе не должно быть, а значит, его долг — найти для Баобао хорошего хозяина. Заклинателя. А раз он должен — значит, сделает. Это важно. Завтра нужно будет дойти до деревни и найти небольшую повозку, Яблочку по силам, сегодня уже поздно — тем более, он сам запретил всем выходить и открывать до утра двери. Перевозка тигра в клетке, вроде бы, не должна вызвать серьезных проблем. Разве что вместо того, чтобы заработать, он в очередной раз потратится на повозку, но, видно, у Вэй Усяня судьба такая.

***

Он вынимает флейту. Заклинателю важно постоянно практиковаться — тоже отличное правило, особенно если вспомнить, какие ужасающие звуки вылетали из его флейты на Дафань после вынужденного перерыва в практике: вся остальная нежить, кроме Вэнь Нина, наверняка просто передохла от хохота под кустами. Он наигрывает несколько начальных тактов одной забавной плясовой, которую подслушал в трактире в соседнем городке, и, выругавшись, роняет Чэньцин на колени. — Уууу! — сообщают ему из-под соседнего дерева. — Гуева ты тварь, — сообщает в ответ Вэй Усянь и, подняв флейту, извлекает еще несколько нот. — У! У! Ууооу! — не унимается тигр. Когда его не видно, вроде даже и ничего, не очень страшно, мало ли что там воет, в лесу, совершенно постороннее. И, кажется, даже соблюдает высоту звуков. Еще раз? Идею о практике все равно приходится отложить, потому что услышав половину куплета плясовой в исполнении Баобао, Вэй Усянь смеется так, что просто не может ничего сыграть. Он засыпает чутко, сидя, завернувшись в плащ и прислонившись к стволу сосны.

***

Запах молока и материнской шерсти. Его поднимают в воздух, и он машет лапами, потеряв опору. — Папа! А можно мне этого оставить, ну папа?! Бег, лунный свет, тени и запахи. Мыши в норах. А там пролетела (штука с перепончатыми крыльями, которая почему-то называется тоже "мышь", но мышью не пахнет). Сова на дереве. Птенцы в гнезде. Мерзко пахнущая добыча вон там, под кустом. (Зачем на нее охотиться, суслики вкуснее). Он чихает и трет нос о листья, а потом возвращается и дергает (хозяйку, сложная смесь запахов) за (на ней сегодня ткань, от которой чешется нос). Тоже чихает. Вытягивается в струнку, указывая носом на добычу. Молодец, хороший мальчик! Треплет по голове. Радость. Он крутится под ногами, виляя от нее всем собой, а потом, осмелев, ставит ей лапы на грудь и умывает лицо… Они с Цзян Чэном, помнится, точно так же бегали вокруг шицзе, такая похожая рука в волосах... ...совсем пропала, вот только в этом месте немножко еще пахнет, но куда же она ушла? совсем не получается… Жесткая рука тянет за ошейник, прочь от (хозяйки) только почему-то (ее запахи) превращаются во что-то другое, очень-очень страшное. Он упирается лапами, но его все равно волокут прочь. (Хозяйка) велела идти с человеком. (Хозяйка) сказала нельзя! снимать ошейник. Во дворе он сворачивается в комок. Голоса поверх-позади. «Это что?» «Ну… вроде как теперь наш. Госпожа-заклинательница мне оставила его». «Сдурел, что ли? На него еды-то сколько надо?» «А что делать тогда?» Другая рука — чуть мягче, но такая же грубая, — деловито ворошит шерсть на загривке. «А неплохая шкура-то». «Да ты что!?» «А что? Как раз Сун-маленькой на шубку». «А ничего нам не будет?» «Это же всего-навсего собака. А госпожа мертвая, что ей. Ну-ка». Людей с ножами, которые нападают на Баобао и (хозяйку), можно хватать. Он выворачивает человеку запястье держащей нож руки, выкручивается из ошейника и бежит. …вот правильное место, но где же она? может быть, найдется, если правильно поискать?.. «Вот он!» «Лови!» «Сеть!» Он барахтается в сети, только сильнее запутываясь, пока палками толкают к краю ущелья. «Ах ты тварь!» «Вот тебе! Вот!» «Будешь знать, как призывать призраков, нечисть!»

***

Он — человек, не пес, — очнувшись, смотрит в едва занявшееся рассветной краской зябкое небо, плотнее закутывается в плащ. Ногам не холодно, ногам тяжело и тепло. Ах да, ну конечно. Хозяйка сказала, что нельзя снимать ошейник, но если очень хочется, то можно. Вэй Усянь останавливает руку, тянущуюся почему-то к собственной шее в поисках ошейника с резными бубенчиками, и медленно, очень-очень медленно и осторожно переводит взгляд вниз. Острое ухо дергается от его взгляда. Приподнимается и несколько раз лениво ударяет по земле очень лохматый хвост. Пес (конечно же!) не поместился на его ногах целиком, зато пристроил здоровенную лобастую башку прямо на пах, правую лапу перекинул поперек коленей, а еще отлежал Вэй Усяню брюхом правую ногу, по которой (ой-яй!) сейчас разбегаются колючие мурашки. Проснись он в таком положении вчера — и госпоже старосте пришлось бы хоронить уже двух безвременно скончавшихся заклинателей. Но вот прямо сейчас он почему-то даже не висит на ближайшей сосне, вопя от ужаса. Вообще не находит, к собственному безграничному удивлению, никаких поводов к тому, чтобы вопить от ужаса. И висеть на сосне. Глаза у пса неожиданно светлые — зеленовато-лимонные и очень-очень любопытные. Вэй Усянь чувствует волну недоумения: (зачем (хозяин) полезет на дерево? За птицей?) и уверенности, что птицу надо подкараулить на земле и поймать (и принести (хозяину)). Мэнху** сможет. Мэнху? (Хозяин) дал имя. (Та хозяйка) сказала — можно (сделать хозяином). (Хозяин) рад? Сделать хозяином? (Сделать хозяином) чтобы те (брехливые полудурки) которые (охотились) на (хозяина) больше не (раскрывали на (хозяина) пасть). Вэй Усянь вообще не может ничего ни сказать, ни подумать по поводу чудовищной логики девы Тан. Вэй Усянь закрывает лицо руками и истерически смеется, пока снаружи в ладони ему тычется холодный мокрый нос и теплый мокрый язык. Всегда будь готов: может случиться что-то, что перевернет все твои представления о любом предмете и даже о себе самом. Тоже правило.

***

Потом Вэй Усянь очень зол. Он очень старается держаться в рамках, но Сун-большая говорит что-то вроде: «Так она нам оставила этого пса, стало быть, мы его и употребить могли, как нам надо». В итоге к концу исключительно спокойного и очень вежливого объяснения, что подобные оправдания вместе с байкой про украденных кур семейство Сун может засунуть себе в задницу, а также принять к сведению, что щенка из породы зверей-спутников продают за золото по весу (как продают взрослых собак, он не знает, но явно не по цене собачьей шкуры), на площади остается только госпожа староста, да и та присела за каменную стенку колодца, видимо просто на всякий случай. Она же и помогает Вэй Усяню запрячь Яблочко в маленькую повозку, изъятую возмущенными сельчанами у Сунов же (“Сун-большая сделала катать маленькую дочь, у нее еще дочь есть, хотя и не было мужа… Не наше это дело, господин заклинатель, я всем сразу так и сказала, но надо же, так обидеть барышню Тан, стыд какой”) — в самый раз для пса, которому пока не стоит идти самостоятельно, и двух связок копченых кур (должно быть, тех самых, которых «утащил» Мэнху; ладно хоть отравы насыпать не успели), дарит окованный железом дорожный посох с резьбой — в точности такой, какой положили в гроб для Тан Шушэнь, чтобы ей дорога к предкам была легкой (“Не подумайте, господин заклинатель, вам — от чистого сердца для здешних дорог, на этом свете”). И, вооружившись похожим посохом, она даже провожает его по дороге на несколько ли — возможно, чтобы лично удостовериться, что он не вернется.

***

А еще потом Цзинь Лин (уже после того, как, едва увидев, приставил ему к горлу меч с криком: "Где Вэй Усянь!?"), размахивая руками, объясняет ему, что юньнаньцы (ну, то есть, юньнаньская порода зверей-спутников, как раз вот эта) поддерживают с хозяевами гораздо более крепкую мысленную связь, чем ланьлинцы (вот как Фея), поэтому устанавливают ее, за небольшим исключением, до собственной смерти или смерти хозяина, и именно поэтому идею подарить Мэнху дяде Цзяну можно забыть навсегда (и начать соображать как быть с запретом на домашних животных в Облачных Глубинах, или уже куда перенести резиденцию Верховного заклинателя – мрачно думает Вэй Усянь), но не согласится ли дядя Вэй, когда придет время (звери-спутники медленно растут, но Фея уже почти взрослая) одолжить Мэнху Цзинь Лину для… ну… А весь первый помет они, конечно же, подарят дяде Цзяну.