***
13 ноября 2021 г., 00:47
«Люди забыли эту истину, — сказал Лис. — Но ты не должен ее забывать. Мы всегда будем в ответе за тех, кого приручили. И ты отвечаешь за свою розу.»
— Лис, «Маленький принц»
Живёт-поживает на свете удивительный старичок. Живёт он в тайном месте. Место это трудно найти, а ещё труднее отыскать в нём старичка. У него множество домов, а может, один и тот же дом, меняющейся для каждого входящего. Иногда он окружён садом, иногда стоит в чистом поле, иногда на берегу реки, и выглядит по-разному, лишь изредка повторяя прежний облик. Бывает и так, что никакого домика нет, а старичок ютится в одной комнатушке многоквартирного дома. Бывало и так, что для жилья он выбирал дупло подгнившего дерева… Одно лишь переходило из тех слухов и легенд — вручение даров. Старичка было трудно найти. Не выследить, не сыскать по звёздам, не позвать к себе — тот не появился бы никогда и ни за что. Поэтому многие искали его, охотились, чтобы заполучить священный дар. Кому удаётся найти, дарит старичок подарки всегда одинаковые. Везучие получают колёсики разбитых часов, самые везучие — перо цапли. Никто не попросит у него другого, что больше и больше вводило в скуку… Однажды, старичка нашёл маленький мальчик. — Чего ты хочешь? — Не нужны мне колёсики и перо. Вот что, добрый мудрец. Подари мне сон, да сон не простой. Такой сон, чтобы видеть я мог чужие. Старичок очень удивился. Никто не хотел получить себе в дар подобное. И с превеликим удовольствием он всплеснул ладонями: — Так уж и быть! Будет тебе сон, мой мальчик! Всплеснул ладонями вновь, из которых вспыхнули искры, и засмеялся, исчезнув в сумраке.***
Через несколько лет уже подросший мальчик вновь отыскал путь и пришёл с более странной просьбой. — Чего ты хочешь? — Старичок в тюрбане сложил руки на груди и посмотрел на мальчика свысока. Мальчик поднял на него свои глаза и сказал: — Ты дал мне сон, чтобы видеть я мог чужие. Теперь прошу я о другом. — Вздумал просить ещё! — ахнул от наглости мудрец. Но тот был не в обиде. Он знал, что мальчик попросит что-нибудь очень интересное, от того и продолжил. — Что ж, проси! Исполню я и второе твоё желание. — Слушай внимательно. Вот что, добрый и могучий мудрец. — Да, да, — с удовольствием закивал тот, махнув пару раз ладонью. — Верно. Продолжай, давай. — На свете много прекрасного, в которое можно влюбиться беспамятства. Есть ли у тебя чудо, да чудо не простое? Такое чудо, чей голос бы напоминал шелест молодых деревьев Леса, чьи прикосновения бы были нежнее травы, которая ласкает босые ступни, а любовь била, как лесной родник: безустанно и резво? Просьба удивила старичка. Никто раньше не имел смелости желать такого. Подумал мудрец, пригладил свою седую бороду, и сказал с лукавой улыбкой и сощуренными глазами: — Да-а-а. Е-есть у меня такое чудо. Чудо очень прелестное! Чудо опасное, чудо манящее. Старичок забежал в свой домик, который вовсе и не домик, а ветхая, покрытая мхом и грибами хижина. Позвал за собой и мальчика. Внутри было сумрачно, на столе кавардак, а стены и потолок увешаны сухими перчиками, луковицами, ловцами снов и оберегами. Среди всего затесался погреб. Освещали его странные светящиеся грибы. Дёрнул за железное кольцо старичок и спустился вместе с юношей. В погребе том была дюжина яиц. Разные: чуть больше, чуть меньше, жёлтые, голубые, в полосочку и в завитушки. — Вот, мой мальчик. Моё сокровище! Моё богатство… Выбирал старичок долго. Он выбрал самое красивое из имевшихся у него яиц — зелёное с белыми крапинками. — Дам тебе я тебе одно такое, как от себя отрываю! Самое любимое. Мальчик заинтересованно смотрел на яйцо. — Они очень нежные, — предупредил мудрец. — Будь осторожен. Грей его у сердца, а когда она вылупится, пусти в ручей, где нет хищных рыб. На сороковой день она созреет. — А на двадцатый? — спросил мальчик. Это был очень странный мальчик, и старичка немного встревожила судьба зародыша в яйце, но он любил дарить необычные вещи, а мальчик был единственным за много лет, кто попросил не то, что просили все. С ним было нескучно. — Отцовство — это дело тебе не в стакан компота плюнуть, мальчик мой. — наставлял он. — Понимаю. — И не намазать маслом засохший хлеб наш насущный во избежания голодной погибели, мальчик мой. — Да, мудрец. — А ты и себя покормить забываешь. — Да, великий гуру. Забываю. — Что ж, так уж и быть. Душа у тебя здешняя. Хорошая душа. Стереги её от хищных рыб, от глазастых птиц, от палящего солнца, от грозных зверей Леса. И тогда она вырастет в твоё прошение… Ты и сам будь осторожнее. Мальчик поблагодарил старца за его великодушие, взял яйцо с колокольчиками. Ушёл. Хижина растворилась, а вместе с ней её хозяин. Яйцо, как и просил мудрец, держалось под сердцем, грелось, чем можно. По утрам пряталось под тёплым брюхом, обвитое хвостом, а ночью оставлялось в свежевскопанной норе, в гнезде, набитом утиным пухом и укутанный тёплым мхом. Ожидание. Ждать он умел хорошо. Выжидал долго. Яйцо упрямо не вылуплялось. Следил за ним, бдил, изучал каждую крапинку, не поменялась ли она, ни появилась где трещинка? Прошла неделя. Утро заменял обед, обед — вечер, а вечер — ночь. Появилась на небе полная луна. Тогда и закопошилось что-то под скорлупой. Затрещало, застучало, когда никого не было рядом.***
Головастик плавал в своей речке. Стал расти. Появились и нежные ручки, волосы лоснились в пятый день до плеч, а в восьмой до поясницы. Прозвал существо волк незамысловато. Русалка. Эта маленькое, но проворное создание любило прятаться в глубинах реки, а по ночам укутываться водорослями, которые утром приходились приятным завтраком. Приманивать Русалку приходилось сладким звучанием блестящего колокольчика. Чтобы не пугалась.***
— Как я появилась? — девочка сложила тонкие кисти на сушу, склоняя голову на них. Голос и правда был её шелестом, дыханием Леса. Нежным и певучим. — Из яйца, — отвечал оборотень. — Вылупилась, и я пустил тебя в воду. Только ты никому не говори. Если кто спросит, говори, что от родителей родилась. — Почему? — Не то испугаются. — А как это, от родителей родилась? — удивилась Русалка. — Ну… — он стал вылизывать свой мех, начиная увлекательный рассказ. — Когда мужчина и женщина влюбляются в друг друга… — А я мужчина? — Ты женщина. — А что значит «влюбляются»? Какое красивое слово. На рассказы волк, на самом деле, был скуп. Много молчал. Ему нравилось молчать. Но Русалка этого не любила. Она, как бывает у детей в период «почему», задавала много вопросов обо всём. Почему ягоды вкуснее зелёных вородослей, зачем ей нужны жабры и перепонки между пальцев, от чего волк и она так непохожи друг на друга. На все ответы её ждал терпеливый ответ. И так до вечера, пока Русалке не надоело расспрашивать обо всём, а оборотню отвечать. Та быстро училась всё схватывать и понимать. Стала тише. Стала покладистой. И любящей копошиться с чем-то интересным. — Ты выросла. — приметил он. Русалка отвлеклась грызть стебель рогоза. — Для кого я росла? — серьёзно спрашивала она. — Ты говорил, что кто-то ждёт меня там. — Для одного очень несчастного моего друга. — без уклонов ответил гость Леса. Как и всегда. — Почему он несчастлив? — хозяйка речки расстроилась и задумчиво посмотрела на горький стебель, а после на свои зелёные пальцы. — Разве весь свет не мил ему? Каждый листочек и скорлупка, что окружают. — Всё у него есть, — вздыхает волк. — Кроме ума. — Жаль, я не знаю, какой он. — Я покажу его тебе. — Но как? — девочка свела брови вместе, всплеснув тяжёлым хвостом. — Ты только спрячься завтра, — попросил оборотень. — Чтобы была тише воды, ниже травы. Русалка не ответила, но молчание означало согласие. — Слепой. — после паузы позвала она. — М? — Закрой глаза. Открой пасть. И волк, по удаче, зевнул, открыв пасть. Русалка принялась тереть о его язык стебель. — Во сне мне очень-очень мудрый старичок подсказал, что так волки становятся добрее. Тот сразу же отскочил, взъерошившись. Гадость была горькая. — Горькое! Вот он г-…Говорун! Не слушай всё, что говорят! Тьфу! Посмотрел на неё оборотень и сплюнул в который раз. Нет, десять дней ей ещё мало. Малёк совсем.***
Утро заменял обед, обед — вечер, а вечер — ночь. Русалка росла. Росли и её косы. В косах по бокам вплелись косички. Ещё две водяные лилии. Всё чаще рыбка стала собирать блестящие на дне реки голыши, лакомилась мышками, что приносил ей добрый нянь, а иногда ягодами сладкой земляники. Чтобы поскорее выросла. Зубы у девочки были острые, как бритва, ногти длинные, а плавники на кистях рук и ушах на концах имели заострения, как у настоящей крылатки. Со временем стала сходить чешуя на скулах и шее. Почесалась — отлетела, как лишняя кожица. Кроме красивого лазурного хвоста, обмотанного колокольчиками, вся чешуя сходила. «Грей его у сердца, а когда она вылупится, пусти в ручей, где нет хищных рыб. На сороковой день она созреет…» Вновь и вновь проскальзывали эти слова у Слепого, наблюдавшего за Русалкой. Думал он. А чем дольше думал, тем сильнее хмурил брови — понравится ли чудо несчастному другу? Удержит ли с собой? Исполнит ли желание, как золотая рыбка: поможет определиться Сфинксу с выбором? Нет, что за мысли могут быть! Конечно, выбор его будет правильным. Он выберет Лес, без сомнений. От того поимка мышей и кормление Русалки куда больше волновали родителя. У девочки совершенно не выходило охотится. А водоросли она съела в первую же неделю. Раньше Слепому не приходилось держать ни птиц, ни хомяков, ни кошек с собаками. А даже если бы и держал, те померли от голода. Забывает часто про всё. Старичок сам говорил, что даже оборотень иногда забывает покормиться! Но на удивление, Русалка всегда была сыта и весела. Пятнадцатый день, менялся шестнадцатым, а тот семнадцатым и восемнадцатым. Когда Слепой уходил утром, Русалке становилось одиноко. Её друзья — жабы, аккомпанементирующие незамысловатым песенкам, а подружки — чёрные вредные пиявки. Настолько вредные, что так и норовились присосаться к нежной коже, но хвост волной отгонял их. — Я веночек заплету, заплету… И полынью тут скреплю, здесь скреплю… Одиноко ей было, когда тот бросал её мальком. Сейчас уже нет. Привыкла и поняла, что и сама себе чудная компания, если занять руки чем угодно. Перепонки постепенно стянулись и шевелить пальцами без них стало куда легче и приятнее. Надоедливые когти, мешающие плести, пришлось сгрызть. Плавники чесались и по кусочкам отпали, как чешуя несколько дней назад. Уши приобрели человеческий вид, как и всё тело выше пупка. Русалку теперь можно спутать с обычной двенадцатилетней девочкой (если не считать рыбий хвост), которая потеряла свою одежду и никогда не стригла волосы. — Для себя плетёшь? — поинтересовался волк шепиляво и отвлечённо: в его зубах плетёный с огромными узлами мешочек, утрамбованный листьями. Чтобы через дырки ничего не выпадало. — Не угадал, — Русалка засмеялась. — Ох, что с тобой! — А что не так? — он спокойно посмотрел на свой мех, кишащий цветами чертополоха. — Такое ощущение, что ты гонялся за кроликом, а только потом заметил, что облеплен этим добром, — девочка быстрыми движениями надела венок на макушку волка и отплыла, приложив палец к губам. — Ты похож на огромного ежа. — Теперь я похож на огромного ежа с венком. — Такой ёж очень симпатичный! — возмутилась Русалка. — Раз ты так говоришь, — Слепой опустил на землю травяную авоську. — Я принёс для тебя кое-что вкусное. Угощайся. — Я не буду. — Что? Русалка нахмурилась, глядя на ягоды, которые ей очень нравились. — Я не буду… Не нужно постоянно приносить мне что-то. Будто бы я сама не могу охотиться. — Какое сильное заявление! — волк прошёл вдоль речки. — Не надо так… Скажи честно, ты считаешь меня слишком мягкой? — в её ласковом голосе что-то надламывалось. — Что я не могу быть сильной, как ты? Пару дней назад Слепой уже тогда стал замечать изменения в сладком характере Русалки. Мягкие углы пытались заостриться независимостью и лёгким негодованием. Отвержение завтрака тоже знак протеста, который Слепой не слишком жаловал. «Неужели не бывает яиц без проблем? Мои утешения совершенно её не успокаивают.» — Раз ты очень сильная, — ответил он, глядя на её бровки домиком. — То прямо сейчас при мне покажешь, как поймаешь себе обед. Это не то, что ожидала услышать девочка. Словно бы её лишили аргументов и поводов жаловаться, предоставляя возможность показать себя. Это даже… Немного взволновало. — Ты будешь просто смотреть? — удивилась Русалка. — Ну почему же? Я буду наслаждаться обедом и смотреть. — благосклонно поправил Слепой, как подобает моральной поддержке. Русалка немного раззадорилась, чувствуя вызов. — Я целую дюжину наловлю! Вот увидишь. — и, полная решимости, нырнула в реку, плывя вниз по течению, к большому озеру. — Не сомневаюсь. Слепой, как заботливый родитель, по-отцовски прыснул. Горсть ягод, обратно припрятанная в авоську, осталась нетронутой. Зря насмехался. Пескаря Русалка с победоносным видом поймала. К вечеру девочка обнаружила изменчивость хвоста и восторгалась событию.***
По ночам в Лесу становится холодно. Ветер гуляет меж сосен и елей свободно, а его холод свеж и до дрожи приятен. — Помоги мне… Двадцатый день. Два и ноль стоят рядом. Два создания и ноль взаимопонимания, что никогда ранее не пропадало. — Ты можешь здесь остаться, — Слепой нахмурился, покачивая головой. — Видишь, что с тобой творится?! У тебя нет ещё ног! — Они есть… — кое-как ей удалось перебраться на сушу, постанывая от боли в мышцах. — Видишь? Он ждёт меня… Ты сам говорил. Сегодня я — Ты не выросла, тебе ясно?! — тот разозлился, хватая её под руки. — Не выросла, я врал… Глупая… Глупая серая мышь! Что ты пытаешься доказать? — Что я сильная… Сильнее, чем кажусь. Как ты. Я вижу, что ты не врал мне… «Если бы я только не… Говорил ничего. Она бы осталась здесь навсегда. В этой реке. Беззаботная и легкая.»***
Сердце бьётся быстро и её стук настолько глубокий, что слышно в ушах. Пульсирует. Никакого озера. Никакого Леса. Ни запахов свежей травы и цветов, нет боли. Только оставшаяся слабость ног. Через минуты две девочка осознает, что не помнит ни-че-го. — Что с тобой? — ещё сонно прошептал он, касаясь губами её лба. Юноша даже чуть-чуть приоткрыл глаза, чего обычно не делает при пробуждении (особенно, если над этим постарался состайник). — Вся дрожишь. Русалка жмётся сильнее. Крепче обнимает. Цепляется за спину Сфинкса, как за последнее спасение и всё пытается уловить свой сон. Ей снилось невообразимое. Настолько знакомое, но в то же время чужое, что это сравнимо с дежавю: когда ты чувствуешь странные приливы, которые совершенно не можешь вспомнить или предположить, когда и где это случилось. Сфинкс никак не поймёт в чём дело. Русалка напряжённо молчит. — Ну? — он озабоченно сводит брови на переносице, вновь её бодая. Кровать чуть-чуть скрипит. — Не молчи. Я уже проснулся… Внимательно внимаю навострёнными ушами каждое твоё слово. — Плохой сон, — мрачно ответила Русалка. — Только и всего. Нельзя сказать, что она врёт. Приснились ей вещи такие, какие бы она хотела поскорее забыть, когда те вспоминались. Расспрашивать Сфинкс не стал. Прилёг обратно на спину и закрыл глаза, уже готовясь отчалить на палубе «Сонливость» на остров Грёзы. Если девочка не хочет делиться, то и заставлять зачем? Но на удивление нежный голос окликнул юношу, совсем жалобно и беспомощно: — Не засыпай… — прошептала она ему на ухо, чуть потряхивая ладонью грудную клетку и холодным носом зарываясь в шею. — Не оставляй меня одну. Хорошо? — Я и никогда не оставлю. Сфинкс перевалился на бок. Смотрит на неё. В бездонные тёмно-зелёные глаза, при сумраке цвет которых различить с чёрным невозможно. Мысленно он тянет девичье тело к себе, и воспитанница двигается ближе. Открытая форточка стукнула о стену, и ночной апрельский ветер пробрался в душную четвёртую. Русалка обматывает его шею волосами, словно тёплым шарфом. Оба хихикают. Под одеялом возня. Переглядываются: Сфинкс с ухмылкой, Русалка по-детски заигрывающе. Что может быть чуднеснее? Только пара девичьих фраз: — Поцелуй меня. Пока все спят… И они тянуться друг к другу, с чудовищным скрипом продавленной кровати. — Ну не при всех же! — простонал Табаки, вжимая сверху подушку на свои уши. Бубнеть он не перестал. — Весь сон пропал! Всему учить… – С нежнейшим пробуждением, мой друг , — приветствовал бодро Сфинкс. — Это скажи спасибо, что твою Кама Сутру никто не использовал. — О, раскланиваюсь, что твой ум не додумался до изощрений публичного характера! — тот поднялся на локтях, всплеснув ладонями, словно бы из них должны высечься искры. — А ну! Чего все притихли?! Стая, проснись и пой! — Заткнись, Табаки! — донёсся чей-то раздражённый голос. — О, да! И тебе доброго утра, дорогуша! Всем доброго утра! Уже никто не мог уснуть. Особенно Слепой. Кажется, он вовсе не спал всю ночь.
