Топь

Кровоточи́т. Он ничего не исправит. Он ничего не исправит, и в груди стучит эйфория свободного сознания. Удовольствие вне слабоумия. Легкость вне окружающего смрада. Он ничего не исправит. Он ничего и никогда не исправит. И сам факт открывает мутную червоточину в мозгу. Сам факт кровоточи́т. Ему стрёмно. Первое слово, которое приходит на ум. Стрём — внимание, стрём — страх, стрём — это стрём. Что-то такое отвратительное и пугающее, что-то до первых рвотных позывов, что-то до ужасной горечи на небе, словно сглотнул кипятка на морозе. Контраст. Контраст. Контраст ощущений — они неправильные. Сломанные, поломанные, переломанные, пока пальцы дрожат и голова идет кругом. Совершенно кругом. Совсем кругом; его мир переворачивают и ставят обратно. Обратно на ноги, обратно на колени, чтобы знал свое место. Это все вводит в какой-то очевидный пиздец. Он знает, что это пиздец, знает, что это ненормально. Знает, что все не должно так выглядеть. Но оно выглядит, и у него не получается изобразить это по-другому. Исправить, закончить, что-то с этим сделать, как-то решить вопрос, если это вообще можно так назвать. Если это вообще можно хоть как-то назвать. Ему и гнусно тоже. Ему паршиво, ему хуево, его разметали по всей квартире и заперли ошметки в разных комнатах. Ноги в ванной, руки в спальне, туловище в гостиной, а голову в прихожей. Чтобы могла смотреть на дверь, но не могла уйти. Выбраться из кошмара, который создали его собственные руки, похороненные под кроватью. Контраст. Контраст, он не может выйти. Он не может выйти. Давит. Джордж говорит, что ему некуда уйти. Джордж еще говорит, что квартиру снимать слишком дорого. Джордж говорит, что не может найти работу. — Ты всегда можешь уйти. А Дрим не может банально выйти из комнаты. Доставкидоставкидоставки — он узнает курьеров. Он знает их лица, знает их имена, знает их личную жизнь и сколько получает каждый. Знает, что от кровати до прихожей десять шагов. Знает, что в коридоре лежит голова. Знает, что Джордж, как всегда, валяется под диваном и пялится на него таким же мутным взглядом. Знает, что работу он даже не ищет. Знает, что заказал ту же еду, что заказывает всегда. Знает, что ему нужно выйти на улицу. Знает, что мусор скапливается и воняет. Все воняет. Все смердит, все покрывается плесенью и загнивает почти противно. Продукты, трупы, людские отношения и его мечты. Его стремления, похороненные под тонной лени и страха. Разделяет эмоции на холодные и теплые. На горячие, обжигающие. На ледяные, тлеющие на пальцах искрой последнего импульса его восприятия. Его желания что-то почувствовать, помимо отвратительно смрада вокруг. Хочется верить, что в квартире не воняет. К сожалению, воняет. Он устал — Джордж ничего не делает. Лежит на кровати, лежит на полу, лежит с книгой в руках и в куче оберточной бумаги, которая осталась от прошлогоднего подарка. От посылки, которую так заботливо прислали. Отправителя не помнит. — Ты меня не отпускаешь. Спина болит. Подгибается. Подгибаются позвонки, скрипят. Ноги тоже не слушаются. Подгибаются и лопатки, подгибаются кривые пальцы, подгибается нос и кривится почти различимо — зеркало тоже кривит его отражение. Издевательски выплевывает переваренный призрак его внешности, преобразовывая в какой-то вонючий смрад. Отражения тоже воняют. Отражения скалятся, отражения издеваются и заставляют драться. Осколки кривятся тоже. К сожалению. Делает все с каким-то противным ознобом. С дичайшей усталостью, которая так неприятно скопилась под кожей. С зудящим желанием это все прекратить, чтобы не воняло. Клининг раз в неделю. По пятницам. Куча банок, чистящих средств, какие-то тряпкитряпкитряпкитряпкитряпкитряпки. Какие-то тряпки вместо лиц, какие-то чужие эмоции на теле и спокойные движения. Убираются. Потом убираются, а вонь никуда не уходит. Джордж никуда не уходит тоже. Джордж не воняет. Джордж лежит. Иногда на диване. Иногда он сидит на подоконнике и до зуда болтает ногами. Иногда он просто торчит рядом с теплой батареей и жалуется на холод. Жалуется на лень, опротивевшие доставки и тарифы на электричество. Хотя ничего из этого не оплачивает. Иногда жрет его еду, иногда заказывает сам. Иногда кокетничает с курьерами и весело таращится им прямо в глаза. Иногда он безэмоционально показывает ему средний палец и запирается в ванной на попытки что-то обсудить. Почти не разговаривают. Конечно, Джордж вечно что-то трындит, что-то вставляет и язвительно скалит белые зубы — любит торчать в ванной. Любит, ему нравится, он обожает нарываться. Батарея, забыл, столешница на кухне и шкаф из Икеи. Под кроватью, на компьютерном столе и на полу возле дивана. Только часть. Другую часть он не хочет помнить. Он не может вспомнить, что-то блокирует память, что-то отрубает желание вспомнить, что-то режет рецепторы и дико воняет. Стремно. Контрасты. Контрасты в глазах, в ушах, в носу и на руках — как же зудит. Выворачивает дикой трусцой мурашек по коже, куда-то ему под пятки, чтобы стало больно делать каждый шаг до двери и обратно. До тряпок, до знакомых курьеров, до увесистых пакетов и оберточной бумаги от подарка. От презента, который он так бережно спрятал на полку книжного шкафа, который пока что не засрал. К которому Джордж не любит приближаться, списывая на скуку. На отвратность, на излишнюю скрупулезность отношения и какие-то шепотные причины. Шепотные, потому что он их гаденько бормочет. Сквозь губы, сквозь зубы, сквозь мясо его бледных щек долетают отдельные слова, отдельные символы и звуки, но смешиваются в контрасты. Смешиваются в грязь, лень и нежелание это услышать. Это началось месяц назад. Может и раньше. Может и еще раньше. Может и полгода, может год. Завоняло не сразу. Засмердело не сразу. Тошнит. Отчаянный смрад чувства собственного достоинства и какого-то чуда, которое принято называть адекватной самооценкой — отсутствует. Критическое мышление — отсутствует. Нормальная психика — отсутствует. Обоняние — черт. На месте. Воняет постоянно. Вновь гнусный смрад его поломанного будущего, либо упомянутая самооценка. Мышь сгнила где-то под трубами. Где-то в батареях, на которых Джордж так вечно торчит. Во всех смыслах. Блаженно мычит и бормочет что-то сладко-неразборчивое. Закатывает глаза, обводит белыми белками всю комнату, сосредотачивает невидящую «маднесс» на входной двери и хмыкает. Каждый раз. Коротко. Грязно. Постоянно хочется вымыть руки — Дрим довольно брезглив. Дрим довольно брезглив в плане чистоты, в плане собственной чистоты, в плане еще кучи бесполезных вещей, которые так старательно клининг не замечает. Который тащит бесполезную кучу тряпок, корчит нос от отвращения и тоже этот смрад чувствует. Гребаные крысы. Пришло время дезинфекции. Дезинсекции. Плевать. — У меня слезает кожа с пальцев. Бесит. Почти до трясучки, но еще не совсем. Такая тонкая грань на контрастах внешнего вида и внутреннего смрада. Разве может собственное отвращение хоть чем-то пахнуть? Разве может вонять настолько, чтобы кишки выворачивало наизнанку? До опротивевшей батареи. Чтобы ногти, чтобы нооогти, чтобы его ногти слезали с пальцев, утягивая серую кожу за собой. — А у меня выпадают зубы. Ему стремно. Ему стрёмно. Первое слово, которое приходит на ум. Стрём — внимание, стрём — страх, стрём — это стрём. Что-то такое отвратительное и пугающее, что-то до первых рвотных позывов, что-то до ужасной горечи на небе, словно сглотнул кипятка на морозе. Кружится башка. Почти постоянно, что ли. Словно шею затянули крепкой удавкой и тянут. Тяяянут. Тянут, наслаждаясь поломанной, переломанной, выбитой из легких асфиксией. Отсутствием кислорода в мозгу, которое сопровождается таким неприятным слабоумием. Он совсем плохо соображает. Последнее время, когда все значения стали отрицательными. Отсутствующими. Контрастными, вонючими. Гнусными и даже болезненными. — Ты снова куришь. Джордж торчит и улыбается чересчур глупо. И снова бесит. И ногти лезут в голову, ногти впиваются в кожу, ногти разрывают его негнущиеся конечности, пока вгрызаются в сухое мясо — не жиреет на доставках. Но бесит. Джордж затягивается дерьмом и валяется под кроватью. На кровати. Над кроватью. Запирается в ванной и скулит. Кокетничает с курьерами и игнорирует клининг. Мычит, бормочет бесполезную кучу вещей. Рассказывает какие-то истории из их прошлого, к которым Дрим не может ничего почувствовать. Наверное, слабоумие мешает услышать отголоски хриплого голоса. Сорвал связки. Торчит. — Я пытаюсь жить дальше. Ему это все торчит. Джордж торчит. Ноет, шепчет, кривляется и закатывает глаза. Вяжется с батареей, крутит в руках воспаленное сознание и улыбается. Жалко так. С опущенными уголками губ, в которых застряло что-то неясное и непонятное. Какая-то эмоция, чуждая его восприятию. Не читается и гниет. Киснет, виснет. Джордж развалился на столешнице и смотрит в потолок. Джордж торчит на столешнице. — Ты же знаешь, что это не так. Днями, ночами. Потом под кроватью. Потом на полу, потом снова в ванной и не войти. Не пробраться к зеркалу, которое опять заляпано его жирными пальцами. На котором он пишет глупые послания, а после стирает такими же жирными отпечатками. Которые он вдавливает в поверхность, оставляя почти болезненные разводы. Джордж впечатывает свое отражение в зазеркалье. Дрим дожидается клининга. — Ты же знаешь, что это не так.

---

Раздражение вторично. Раздражение первично, первостепенно и слепо. Раздражение отключает его интеллект, врубая слабоумие на максимум. Иногда Джордж хнычет. Скребет нытьем по нервам и тоже бесит. Оправдывает свою зависимость, оправдывает свое бездействие, жалуется на качество доставок и снова ноет. Жалуется на отсутствие. На отсутствие работы, на отрицательность и скупость его взглядов. Спрашивает, задает вопросы, предлагает какую-то муть и снова торчит. — Я не чувствую в твоих словах смысла. Курит и выдыхает гарь прямо в лицо, прежде чем улыбнуться своей блаженной и залечь на хладный кафель. И опять хнычет. Опять он ноет и затыкает себе глотку руками. Лезет себе в рот, грубо дергая за бледный язык. За обескровленное нечто, содержащее в себе лишь жалость к самому себе. Горчит. На контрастах со слабоумием и бешенством. Сдержанностью, которая принимается за скупость и отсутствие. Которая является отсутствием и тоже бесит. Дотошно, дотошно, он бездействует и одновременно давит. Дотошно, дотошно — выворачивает от бессильных попыток. От собственного безразличия, отсутствия и агрессии из ниоткуда. Джордж торчит на батарее. Ему там тепло. Ему там нравилось, ему там нравится. Джорджу нравится запираться в ванной, подолгу залипая на толчке, выпуская клубы отвратной гари на пожарную сигнализацию. Не реагирует. Джорджу нравится торчать под кроватью, на диване и лежа на кухонной столешнице. Нравится бормотать себе под нос, нравится бесить, нравится кокетничать с курьерами и изредка хватать его за руки. Отчаянно. Отчаянно. Отчаянно, чтобы стало совсем холодно. Чтобы стало совсем гадко. Чтобы стало почти страшно. — Ты вообще ничего не чувствуешь. А потом он торчит. Потом блаженные улыбки уголками вниз, потом рвота в ванной, пальцы под кроватью, локти над столешницей, губы в коридоре, кишки на батарее. Его разматывает на комнаты. Его расщепляет на несколько локаций, и Дрим сталкивается с ним в каждой по отдельности. Голова торчит. Ноги торчат. Руки торчат. Туловище торчит. Дрим слышит шепот оторванного языка у себя под ухом и отсутствие кровоточи́т. И ему хочется пожалеть нечестность бытия, хочется пожалеть зависимость, хочется заказать что-нибудь новое и поскорее вызвать клининг. Хочется отмыть просьбы на стекле и почувствовать что-нибудь реальное. Что-то отчетливое, что-то не краем восприятия под чужими таблетками. Под чужой зависимостью, которая проникает сквозь щели его отсутствия. Зависимость. Созависимость. Ему стремно. И ему все это осточертело. Конечно, раньше… Все было иначе. Еще до подарка на полке. До оберточной бумаги, в которой Джорджу так нравится валяться. Которую он видит чем-то бóльшим и почти нереальным. В которую он зарывается лицом, и что-то там снова бормочет. И шепчет, и хрипит, и сжимает цветастые узоры дрожащими пальцами. И смотрит, и видит, и цепляется белками глаз за крючки и закорючки. И виснет белками глаз, и моргает белками, и растекается в своей блаженной, прижимаясь к ободранной стене. Расплывается на сотни историй об утопленном прошлом. О счастье, о каких-то планах, о работе, о будущем. А бытовухе, которая что-то убила, а теперь оно разлагается. Потом молчит. Потом шепчет просьбы, потом кивает на входную дверь и бредит о курьерах. И снова за кокетство. Снова он торчит. Бездействие, беспамятство, бред и дрожащая упаковка на кривых пальцах. И снова он давит на незаживающую рану. И она кровоточи́т. Дрим тоже виноват. Конечно, он тоже виноват. Конечно, двойственность распределения обязанностей, ревность, курьеры. Работа. Но вины он не чувствует. Он знает, что это и его вина. Что первопричина банальна, что кокетство непростительно, работа найдена и лишь откладывается. Что расставание губительно, месть слепа, а агрессия — первична. Знает, что батарея кровоточи́т и смердит. Знает, что голова в ящике для обуви в бледном пакете, который ничего не скрывает. — О чем думает отрубленная голова? Знает, что клининг не приходит. Он его не вызывает. Джорджу не нравится чистота. Дрим довольно брезглив. Джорджу не нравится: он не сможет свободно торчать. Оставлять царапки на стекле, отпечатки на зеркале и крошки на столешнице. Смрад вокруг, смрад на душе и раздражение на зубах. — А для чего ты спрашиваешь? Дрожь, дрожь, дрожь — они уже давно не разговаривают. Они уже давно не разговаривают, потому что уши до боли закладывает. Потому что смрад добирается до слуха, потому что оглушает, потому что болит, потому что барабанные перепонки зудят. Потому что они кровоточа́т, и ревут почти постоянно. — Что ты сделаешь, если я закричу? Потому что Джордж шепчетшепчетшепчетшепчет. Джордж давит на незаживающую рану, и она кровоточи́т. Джордж лезет сквозь ребра, Джордж торчит у него на сердце почти постоянно. Выпускает гадкий дым и блаженно улыбается уголками вниз. Скулит в ванной. Вяжется с батареей, пытаясь отвязаться и согреть холодеющие ступни, которые забыл в совершенно другой комнате. — Я закрою уши. Джордж пишет. Джордж пишет много. Джордж пишет в ванной, где так любил забывать свои пальцы. Свои окурки былого отношения. Где так любил запираться и бормотать бессвязные просьбы. Джордж водит онемевшими подушечками и рисует шизотипичность на зеркале. И пишет, и скулит, и просит, и злится, и шепчет про голову в обувном ящике. Ноги, которые торчат. Руки до локтя. Шепчет про столешницу в крошках. Называет курьеров поименно, бесит, ноет, шепчет. Джордж давит и напоминает про чужую «маднесс». Напоминает, как ему нравится торчать на батарее. Как там тепло и насколько же сильно она воняет. Насколько же сильно чугун кровоточи́т. Металл окисляется, металл гниет, впитывает маслянистость и темный пепел. Зеленеет, ржавеет, бесит и смердит. Воет, воет, кричит и наматывает удавку еще крепче. Душит, душит, душит, и асфиксия почти намеренна. И боль неприступна, и боль отсутствует, боль доступна и совесть мучает. — Тебе тепло? И мозг ограничен, слабоумие — не порок, извилины функционируют, сердце стучит, а пальцы дрожат. Тряпкитряпктряпкитряпкитряпки. Окурки замыты и почти не кровоточа́т. Полы замыты, кафель не трещит, плитка блестит и паркет идеален. Погрешность минимальна. Клининг отложен, адекватность атрофирована и тряпкитряпкитряпкитряпки. Джордж не наркоман. Просто он подсел, и его любовь кровоточи́т. Его любовь разлагается, киснет и гниет. Отвратительно звучит, неприглядно выглядит и ужасно пахнет. Дриму не хочется этого чувствовать. — Я хочу дышать. Джордж плачет. Он плакал и раньше, он ныл и выл, он тянулся руками к сизому потолку и просил гари. Просил заветного облегчения, кислорода, дури, дури, просил к теплой батарее и на засранную столешницу. Джордж задыхается. Джордж бурчит, булькает, цепляется за бортики ванной и скрипит ногтями. Щелкает челюстью, глотает, глотает, хочет дышать, глотает, шепчетшепчетшепчет, тянется к окуркам и мазне на зеркале. Воет сквозь толщу воды, воет на батарее, воет на столешнице, воет под кроватью и в лицо курьерам. Раздвигает границы порванного рта, дергает за обвисшее мясо опущенных губ и улыбается б л а ж е н н о. — Тогда глотай. Дергает. Выворачивает внутренности желудка, отхаркивает топь. Отхаркивает шепот, наболевшие слова и страх под языком. Он ноет, он скребется. Он звучит, словно тот самый скрежет ногтей по эмали. По белоснежной, по обглоданной эмали, которую давно не драили. Которую не драили тряпками. Тряпками. Тряпками. Подушечки пальцев такие мягкие. Они ничего не цепляют. Они скользят, они скользят по стеклу. Они хватаются, они дрожат сквозь воздух и судороги асфиксии. — Ты совсем не улыбаешься. Джордж просит прощения, Джордж режет слух сломанными связками и ребристым тембром. Джордж в каждой комнате, Джордж снова расщепляется и скрипит сожалением. Джордж кровоточи́т. Джордж кровоточи́т и мажет такими мягкими подушечками по слабоумию. По самолюбию, по отсутствию, по отрицанию, по страху и скрежету. Почти больно. Почти рвано, снова отчаянно. Виснет на руках. Жалуется на доставки. Кокетничает с курьерами. Улыбается обвисшей улыбкой, обнажая зубы. Тоже кровоточа́т. В раковине, в кухонной раковине, вместе с длинными и кривыми корнями. Вместе с нервами, с разорванными нервами и вязкими замытыми следами на засранной столешнице. Грубо, грубо, грубо, грубо, грубо, грубо, грубо, тряпки, тряпки, тряпкитряпкитряпкитряпки. — Мне нечем.

---

Подарок на полке. Оберточная бумага в мусоре, клининг на пороге и кнопка «заказать» на экране компьютера. И Джордж. Который бормочет, который рассказывает бесполезную кучу вещей, который старательно ошивается возле входной двери и запирается в ванной. Который торчит на батарее, который торчит, который торчит, который скулит и плачет. Воет. Воет, воет, превращая свой протяжный крик в бешеный смрад до носа, потому что уши отключились. — Я весь в синяках из-за твоей любви. Дриму просто воняет. Дриму просто воняет настолько, что это давит на мозги почти до боли. Разрывает нервы, топчет вырванные с корнем ногти, стягивает кожу с пальцев и обгладывает их почти до тонких и бледных костей. Чертовы музыкальные пальцы. Обглоданные пальцы лезут ему в глазницы. Давят. Давят, продавливают проход дальше, дальше, вырвать, вырватьвырватьвырвать. Хочется раскромсать себе нос. Хочется выть почти до безумия. Воняет, смердит, воняет, тряпкитряпкитряпкитряпкитряпкитряпки. Замытые пятна в коридоре, зубы в ванной. Крысы в трубах, крысы на кухне, клининг по пятницам и подарок на книжной полке. Он торчит, он торчит, он торчит, Он ТоРчИт. В ванной. Под диваном. Еще под кроватью. В шкафу. Подле входной двери, где так КоКеТнИчАеТ с курьерами. Пальцы давят, пальцы давят, Джордж давит на незаживающую рану, и она кровоточи́т. Она болит, она смердит, она воняет, и она настолько глубоко, что ее не перебинтуешь. Ее не достанешь, как бы он не ворошил собственные ребра музыкальными обглоданными пальцами без ногтей. — Я ничего не чувствую. Здесь воняет. Внутри у Дрима такая жалкая, такая мутная, такая кровавая топь. Вымученная, грязная, ничтожная и вонючая любовь. Брезгливая, сожалеющая, обиженная. Ее втоптали в самую глубину его тела и раскрошили на мелкие, острые осколки. Создали большое, страшное дно из навязчивости, которое отчаянно, которое отчаянно цепляет его за руки. Которое тянет за собой к илу, к погребению и отрицанию. К стремному чувству ужаса и осознания. Кто утопил его топь? Кто утопил его боль? Почему она тоже кровоточи́т? Кто внушил, кто протянул ему слабоумие и заставил проглотить? Оно кишит безумными пиявками. Навязчивыми мыслями, утопленниками и расфасовкой по пакетам. Топь. Гнилая. Гнилая топь, созревшая тератомой на его пальцах. Созревшая вне контроля. Созревшая в слабоумии, в безумии и на контрастах. На стремных контрастах очевидного пиздеца, который он не в силе прекратить. Джордж торчит. Джордж торчит. Джордж жалуется, Джордж смеется, Джордж шепчет, Джордж хватает за руки и обнимает почти отчаянно. Отчаянно хрипит, донося отдельные импульсы брошенных фраз. Джордж кокетничает, ищет зубы в раковине, запирается в ванной и одергивает блаженность искаженной гримасы ужаса на бледных губах. — Почему я так беспомощен? Поласкает бурые тряпки в вязких растворах для клининга. Собирает тело по частям, чтобы раскидать созависимость по комнатам. Чтобы снова ныть, чтобы дрожащими такими мягкими искать вакансии на лагающих страницах. Чтобы жрать, чтобы этими такими мягкими хватать ошметки стандартной еды и слабоумного вкуса. Чтобы шептать, чтобы шептать, чтобы глазеть на молчаливых курьеров и не говорить ни слова. Чтобы ждать, чтобы ждать под дверью. Тряпкитряпкитряпкитряпки. — Ты всегда можешь уйти. — Ты меня не отпускаешь. Ждать возможности поторчать. Связаться с батареей тремя короткими, тремя длинными, тремя короткими. Чтобы взывать к чему-то, что Дриму уже давно не ясно. С эмоцией, что не читаема. С непониманием — чего он боится? Чего трясется, запирается в ванной и придерживает отвисающую челюсть двумя такими мягкими. — Почему ты так беспомощен? Дрим не может этого понять. Свою скупость, вечный шепот и невнятные просьбы. Мольбы, пальцы в ванной. Зубы в раковине. Зависимость. Созависимость. Слабоумие. Контрасты. Стрём. Топь. Словасловаслова, словно тряпкитряпкитряпки. Клининг. Доставкидоставкидоставки. Джордж не торчит у двери. Джордж не торчит в ванной. Джордж не торчит на заляпанной столешнице. Джордж не торчит под кроватью. Просит. Спрашивает, внимает к отравленному слабоумию, к отсутствию, к отрицанию, к загнобленной топи и замытым пятнам. К тряпкам. К тряпкам во рту, тряпкам на руках. Подарку на книжном шкафу, фотографиям на полках и молчаливым курьерам со слепотой на карантинных масках. Джордж торчит на батарее. Джордж торчит на батарее. Джордж торчит на батарее. Джордж торчит, торчит, торчит. Джордж давит на незаживающую рану, и она кровоточи́т. Джордж торчит на батарее. Так же, как и его кишки. Кажется, на нее намотанные. Джордж торчит по пакетам. Джордж торчит по пакетам. Джордж торчит по пакетам. Расфасовка, асфиксия, слабоумие, отрицание, отсутствие. Зубы в раковине. Кокетство. Кокетство, вонь, вонь, глубокая топь, глубокая топь исцарапанной ванной. Отпечатки на стекле, кишки на батарее и клининг по пятницам. Крысы в трубах, крысы в трубах. Дрим ничего не исправит. Он ничего не исправит. Он ничего не исправит. Тряпки. Тряпки. Он тряпка, они тряпки. Они увидят тряпки. Замытые полы. Замытые пятна, раздробленные такие мягкие и части. Части созависимости. Части бездействия. Части. Части. ЧаСТи. Дрим ничего не исправит. Он ничего не исправит, и в груди стучит эйфория свободного сознания. Удовольствие вне слабоумия. Легкость вне окружающего смрада. Месть, которая ничем не пахнет. Он ничего не исправит. Он ничего и никогда не исправит. И сам факт открывает мутную червоточину в мозгу. Сам факт кровоточи́т. Ему стремно. Ему стрёмно. Первое слово, которое приходит на ум. Стрём — внимание, стрём — страх, стрём — это стрём. Что-то такое отвратительное и пугающее, что-то до первых рвотных позывов, что-то до ужасной горечи на небе, словно сглотнул кипятка на морозе. Он ничего не исправит. Он ничего не исправит. Он ничего не исправит. Торчит. Торчит. Джордж торчит по пакетам. И они… Они кровоточа́т.