Лекарство с горьким запахом

Влажная теплая тряпка прижимается ко лбу, к щеке, под бровью и к уху. От тряпки пахнет горькой травой. Ссадины щиплет, но Цюань Ичжэнь не думает отодвинуться или поморщиться. Он не боится боли, да это и не боль вовсе — даже приятно. Он прикрыл глаза, чтобы лучше чувствовать, и теперь сидит так. Глубоко вдыхает горький запах трав и еще один тонкий, едва уловимый аромат. Руки шисюна пахнут железом и кожей даже ночью. Это рукоять нового меча. Шисюн получил право владеть им совсем недавно. Цюань Ичжэнь думает, что ему еще долго не дадут в руки настоящий меч. Но ему хватает деревянного — и собственных кулаков. — И почему ты снова убежал от целителей? — Цюань Ичжэнь слышит вопрос. В голосе — едва заметная улыбка. Цюань Ичжэнь знает эту улыбку: она трогала тонкие губы, когда шисюн был чем-то доволен. Выходит, сейчас он доволен тем, что Цюань Ичжэнь сбежал от лекарей? — Отвечай мне, Ичжэнь, — голос делается строже. Впрочем, руки действуют все так же мягко, смывая целебным настоем запекшуюся кровь. — И открой глаза. Оба глаза открыть не получается — только один. Второе веко затекло, и он может разве что дернуть вверх ресницами. Зато теперь он видит шисюна. Тот медленно опускает влажную тряпку в таз. Все, закончил. Потом он поворачивает голову к Цюань Ичжэню и смотрит. Ждет его. Темные глаза требуют ответа. — Они сказали, что я заслужил, — бурчит Цюань Ичжэнь. Шисюн качает головой с тихим вздохом. Волосы, собранные наспех, колышутся от этого движения. Цюань Ичжэнь смотрит, как по гладким прядям мечутся отблески тусклого света свечи. — Я поговорю с ними снова, завтра. Цюань Ичжэнь мотает головой — Само заживет, — говорит он. — Я не хочу к ним. — Ну да, ты хочешь будить меня посреди ночи, — шисюн смеется, но звучит не весело. Цюань Ичжэнь не знает, что ответить на это, но ответить хочется. С ним никто больше не говорит так, как шисюн. Пусть он не всегда понимает, о чем тот говорит, но ему приятно. С ним говорят спокойно. Наконец ответ приходит в голову. — Я сам могу умыться. Шисюн улыбается снова и качает головой. — Так почему ты этого не сделал? Голос мягкий, значит, на него не злятся. Цюань Ичжэнь не хочет объяснять, почему он снова забрался в окно посреди ночи. Только здесь он в безопасности. Монастырь не нравится ему. Его ненавидят здесь все ученики и наставники. Он остался здесь только для того, чтобы драться лучше всех. — Если я мешаю… Он останавливается. Он сам не знает, что хочет сказать дальше. Что он не будет приходить? Это неправда, он будет. Он терпеть не может, когда люди вокруг него врут, потому что он сам так не умеет. — Ох, Ичжэнь, —шисюн снова качает склоненной головой. — Ты знаешь, я подумал… Лучше уж приходи ко мне ночами, чем заявиться на утренние занятия с кровавой коркой на лице. В груди сразу становится горячо. Цюань Ичжэнь так счастлив получить это разрешение, что не хочет говорить о том, что все тело у него покрыто такой же коркой. Под одеждой не заметно, и лучше он сам отмоется в источнике. Ссадины на теле затянутся сами и без целебных отваров. Шисюн улыбается ему, зевает, не открывая рта, и, протянув руку, коротко гладит по волосам. Цюань Ичжэнь замирает в этот момент, чтобы не вспугнуть прикосновение. Раньше он никому не позволял к себе прикасаться. Но никто другой и не прикасался к нему так. — Теперь мазь, а потом можешь идти, — говорит шисюн и моргает: хочет спать. Ичжэнь чувствует свою вину за то, что мешает, но шисюн сам сказал, что приходить можно, и он знает, что этим словам можно верить. Цюань Ичжэнь снова закрывает глаза. Видеть лицо он может и днем, а вот прикосновения редки, и он ловит их всегда, когда может. *** Ичжэнь наконец-то ушел — снова через окно. Инь Юй смотрел в темноту на ветки дерева, по которым Ичжэнь быстро спустился на землю. Смотрел долго, не заметив, как провалился глубоко в себя. На этой глубине не было мыслей, только пустота, тяжелая, как мокрая подушка, набитая пухом. Когда он все же очнулся, то заметил, что уголки его губ до сих пор приподняты. Он не улыбался — он изображал улыбку, для Ичжэня и для самого себя. Выносить внезапные выходки Ичжэня таким образом было проще. Он вздохнул, расслабил застывшие в напряжении мышцы лица и потер глаза, приходя в себя окончательно. Убрал со столика банку с пахучей мазью и тазик с водой. Он опять половину ночи потратил на Ичжэня. Он бросил считать, сколько раз делал это, когда счет перевалил за два десятка. Оно того стоило? Правда, стоило? Инь Юй задавал себе этот вопрос постоянно. Он сел на циновку в позу для медитации. Ему нужно было успокоиться и вернуть энергии в своем теле чистоту и легкость движения, которая сейчас была взбаламучена мыслями и сомнениями. Цюань Ичжэнь бывал невыносим почти всегда. Иногда он напоминал демона, а не человека, в своей одержимости драками, но ни один из обрядов не выявил темной энергии. Инь Юй иногда размышлял, была ли склонность к дракам следствием того, что Ичжэню пришлось выживать на городских улицах с малых лет, или он такой от рождения. Инь Юй обращался с ним мягко и спокойно, как мог, надеясь таким образом сгладить последствия жизни на улице, ранившие Ичжэня в детстве. Он так хотел, чтобы это сработало — и не хотел одновременно. Потому что если это природное свойство мальчика, то… То он был рожден для того, чтобы в будущем стать божеством Войны на Верхних небесах. Сам Инь Юй мечтал, что и он тоже станет небожителем, и вкладывал в это все свои силы, но его мечты, вероятнее всего, останутся лишь мечтами. Он станет выдающимся мастером меча и будет совершенствоваться всю жизнь — и только. И если быть честным с самим собой, Инь Юя устраивала и такая участь. Ичжэня не устраивало ничего. Он и сегодня подрался с другими учениками. Инь Юй не знал, как реагировать на это. Он понимал, почему всегда мирные и добронравные ученики монастыря все время как с цепи срывались, когда видели Ичжэня рядом: тот вел себя так, как будто ему все позволено, и каждому хотелось поставить его на место. Инь Юй много раз говорил Ичжэню, что не следует нападать на своих братьев, и тот каждый раз искренне и с обидой в голосе отвечал, что и не собирался, и больше не будет, если и они не станут цепляться к нему. На это Инь Юй тоже ничего не мог ответить. Дисциплина в монастыре не подводила никогда — до момента, пока Цюань Ичжэнь не вошел в его стены как один из учеников. И в этом была заслуга — или вина — самого Инь Юя. Но разве Инь Юй мог поступить иначе? Увидев неограненный алмаз, разве мог он бросить его обратно в грязь и забыть там? Может быть, именно так и стоило поступить. Кто он такой, чтобы вмешиваться в течение жизни? Пусть бы все шло своим чередом. Но каждый раз, когда Ичжэнь выходил из этих драк победителем, что-то внутри Инь Юя предательски радовалось. Его ученик был его гордостью, он снова постоял за себя и дал отпор другим ученикам — старшим, более умелым и опытным, и к тому же их было больше. Была и еще одна причина для бесконечных нападок на Ичжэня: ему завидовали. Ичжэнь был создан для боя, это видно было сразу даже самым неопытным из учеников, что уж говорить об убеленных сединами наставниках. Наверное, поэтому Инь Юю и не запретили принять его в монастырь наравне с другими учениками. Но добавили строго: «Под твою ответственность». И Инь Юй проявлял эту ответственность, как мог. Например, ночами приводя Ичжэня в порядок. Конечно, он видел, что не в порядке не только лицо, и хорошо будет, если у Ичжэня целы все ребра. Но… он не хотел быть Ичжэню еще и лекарем. Ему и без того хватало хлопот с этим ребенком. Пусть будет, как будет. Конечно, он видел, что Ичжэнь тянется к нему — единственному человеку из всех, кто обращался с ним по-доброму. Его Ичжэнь слушался, ему Ичжэнь позволял прикасаться к себе, чтобы нанести на раны целебные мази. Его советы Ичжэнь брал на вооружение, чтобы на тренировках довести движения до совершенства. Это было тяжело — иногда невыносимо. Это льстило Инь Юю. Это поднимало его наверх, на пару ступеней ближе к Небесам. Инь Юй почувствовал, что его лицо наконец расслабилось, как и все тело. Он наконец снова нашел себя и успокоился. Когда он поднялся с циновки, в келье все еще царила ночь. Светильник, который Инь Юй оставлял на столике, догорел и потух. Вместо него серый дощатый пол тускло освещала дорожка луны. Инь Юй поднялся с пола и по ней подошел к окну, чтобы взглянуть на небо. Растущая луна начала Становления зимы смотрела прямо в его окно. Инь Юй кивнул ей серьезно, словно давая ей и себе молчаливо обещание — он будет помогать Ичжэню всегда. Когда голова снова коснулась подушки и глаза закрылись, под опущенными веками Инь Юй увидел, словно наяву, как Ичжэнь в ночи опускается в ледяную воду источника и смывает с себя грязь и кровь. Лунный свет гладил его плечи и путался в волосах.