О языках любви

Просыпаться от ощущения, как будто тебя придавило к кровати бетонной плитой — не лучший способ пробуждения. Но выбирать не приходится. В первые несколько мгновений Чуя просто пытается понять, где находится. Вариантов тоже не особо много: судя по знакомым очертаниям потолка, стен и предметов в комнате, он у себя дома. Если быть точным, в собственной спальне. Но кое-что не сходится. И это кое-что — Дазай. Дазай, мать его, Осаму, который лежит рядом с ним, в его кровати, головой на его плече, перекинув свою чертовски тяжёлую левую руку через его грудь. Собственно, из-за этого Чуе и трудно дышать. Охренеть можно, и как это получилось? Великая загадка Вселенной. Справедливости ради, дышать Чуе трудно не только от тяжести чужой руки, но ещё и от отвратительного запаха гари, въевшегося в их одежду. Да, именно. Они оба в одежде: Дазай в костюме, он сам в штанах, футболке и куртке. Так вот почему так жарко. Или это тоже из-за Дазая? Пару минут Чуя отстранённо, будто зависнув во времени и пространстве, рассматривает темноволосую макушку и вспоминает. Десятки трупов, охваченный огнём особняк, нестерпимый жар на лице от того, что подошёл слишком близко, тяжёлое дыхание Дазая и истошный вой сирен вдалеке. О да. Об этой миссии ещё сложат парочку страшных легенд о самом смертоносном дуэте в истории Портовой мафии. Правда, переплюнуть то, что они на самом деле сотворили, человеческое воображение способно вряд ли. Скорее уж не дожмут драмы и жутких подробностей. Но Чуе плевать. Это его работа. Этих людей ему не жаль. Ни одного из той сотни безжалостно перебитых им и Дазаем вчера. Их и людьми-то назвать язык не поворачивается. Они это заслужили. И наверняка подумать не могли, что возмездие придёт к ним в лице двух "сопляков из свиты Огая Мори". Собственно, именно после этого заявления Чуя и пошёл вразнос. Дазая тоже несло, но он старался на рожон не соваться — не хотел схлопотать шальную пулю, потому что мудаки были вооружены до зубов. Честно говоря, он так трогательно жался к Чуе, что тот почти умилился. Что не помешало ему переломать несколько тысяч костей, прежде чем особняк вспыхнул, как спичка, от брошенного им окурка. Чуя предполагает, что они с Дазаем заслужили, возможно, кое-что и похуже, но он никогда не питал иллюзий насчёт того, что может попасть в какой-то там сраный рай или куда там души попадают после смерти. Да и не верит он ни в какой ёбаный рай. В ад верится как-то проще. В конце концов, это то место, где они все живут. Наверное, под конец нервы всё-таки сдали у обоих. Только этим можно объяснить тот факт, что момент, когда он решил, что позволить Дазаю заночевать в своей квартире — отличная идея, совершенно выпал из его памяти. Как и весь путь домой. Как и то, каким образом они оказались в одной постели. Его постели. Одетые. Дазай шумно вздыхает и, пошевелившись, со стоном трётся щекой о плечо Чуи. Чуя ждёт. Реакцию Дазая увидеть хочется так же сильно, как сообщение о зачислении на карточку обещанных Мори за эту миссию четырёх миллионов йен. Хотя нет. Гораздо сильнее. Дазай, что-то неразборчиво пробормотав, наконец приподнимает лохматую голову. Сонно моргает, щурясь и глядя словно сквозь Чую — а потом его глаза расширяются, и пальцы на мгновение вцепляются в отворот его куртки. Но сразу же отпускают. Они молча пялятся друг на друга несколько секунд, в течение которых, Чуя почти уверен, в каком-нибудь параллельном измерении совершенно точно происходит зарождение и крах парочки древних охуенно развитых цивилизаций. А потом Дазай говорит: — Ты всё-таки затащил меня в свою постель. Доброе утро, Капитан Очевидность. Его голос хриплый со сна и так напоминает воронье карканье, что Чуе становится смешно. Почему-то Дазай, такой, как сейчас — сонный, взъерошенный, угрюмый бука — кажется ему невероятно милым. Милым и даже почти очаровательным. Интересно, каким именно из сотен вариантов мучительных смертей Дазай пожелал бы ему сдохнуть, если бы Чую дёрнуло сказать эту чушь вслух? — Ты придурок, — говорит Чуя, но получается на удивление без злобы. Даже как-то ласково получается. А ещё именно в этот момент он понимает несколько очень важных, блядь, вещей. Первое: что он неосознанно перебирает пальцами волосы Дазая, жёсткие, с застрявшими в них крупицами пепла (особняк ублюдка Сакамото полыхал так, что, наверное, в Токио видно было), неаккуратно подстриженные (потому что стрижётся Дазай по соображениям какой-то альтернативной логики всегда сам, ножом — на минуточку, ножом Чуи! — несмотря на то, что в его распоряжении целый долбаный салон красоты в исполнении девчонок Коё), но почему-то на удивление приятные на ощупь. Второе — что нужно скорее валить, пока ситуация не вышла из-под контроля. И, наконец, третье. Что валить, блядь, поздно. Всё уже катится к ебеням. Достаточно просто посмотреть Дазаю в глаза, чтобы понять. Чуя попал. И попался. Дазай, очевидно, уже окончательно проснувшийся, пялится на него с такой очевидной иронией, что Чуя поневоле начинает раздражаться. — Что? — ворчит он, укладывая вторую руку на плечо Дазая. Валить уже точно поздно — потому что всё, в общем, понятно. Давно. Всё было понятно ещё в тот раз, когда они из горла распили бутылку виски, которую Дазай стащил из запасов Мори (хрен его знает, как не попался только), сидя на крыше здания Портовой мафии, а Чуя учил его курить и отчаянно ржал, когда этот придурок давился дымом. Курить Дазай так и не научился. В итоге ещё и показательно обиделся на Чую, заявив, что его сигареты — хрень полная. А вот Чуя в тот вечер понял кое-что о себе. И о нём. О них обоих. Он действительно думал, что Дазай поцелует его первым. Но сучёныш оказался крепким орешком. С тех пор он постоянно думал об этом и неизменно жалел об упущенном моменте. Момент действительно был хорош: кроваво-алый закат, блестящее в последних лучах солнца море, ветер, едва не сбивающий с ног, чертовски далёкая земля под ногами и чертовски близкое небо над головой. Никогда ещё Чуе так сильно не хотелось полетать, как тогда. Полетать вместе с Дазаем. Сейчас ему уже похуй, даже если Дазай будет подкалывать его этим всю жизнь. Ему просто... хочется. Поцеловать Дазая здесь и сейчас. — Ты очень забавно пытаешься скрывать эмоции. — Дазай душераздирающе зевает, уткнувшись лицом в его грудь, и от тепла его дыхания у Чуи по коже бегут мурашки. — Лучше никогда так не делай, у тебя плохо получается. — А ты у нас, значит, грёбаный мистер невозмутимость? — Чуя, фыркнув, сжимает его плечо чуть крепче. Дазай поднимает голову, утыкается острым подбородком в его грудь, облизывает губы и ухмыляется. Блестит глазами, будто выведал у Чуи его самый секретный секрет — а оно разве не так? — и говорит: — Ну, получше тебя. А потом, совершенно неожиданно для Чуи, подаётся вперёд и прижимается губами к его губам. Сразу же отстраняется и, похоже, Чуя ошарашен гораздо сильнее, чем думает, потому что Дазай выглядит таким блядски довольным, как будто на самом деле его победил. Он повторяет то, что сделал, но на этот раз закрывает глаза и отодвигается не так быстро, и это... Странно. Но приятно. Очень. Его губы мягкие и тёплые, и Чуя улыбается, чувствуя ответную улыбку. Это сложно назвать поцелуем, это просто прикосновение, но... Даже просто прикосновение в их случае — уже самый настоящий поцелуй. Чуя понимает: Дазаю нравится заставать его врасплох. Нравится контролировать ситуацию. Нравится мысль, что он всё держит в своих руках. И их зарождающиеся отношения — тоже. Ладно, думает Чуя, когда тянется к нему сам, хрен с тобой. Думай сколько угодно, что что-то решаешь, придурок чёртов. Им ещё только предстоит узнать, что они оба победили. И проиграли тоже. Но проигрыш не так страшен, если проигрываешь тому, кому хочешь проиграть. Если чужая победа важнее собственной. Их язык любви не похож на язык обычных людей. Но об этом им тоже ещё только предстоит узнать.