Потухший свет моей привязанности

В холодной просторной комнате с бетонными стенами резко зажигается люминесцентный белый свет, освещающий как всю её, так и прямиком избитый связанный силуэт с закрытыми глазами, которые крепко держала в своих объятиях чёрная повязка. — Вы к нам прямиком из преисподней, —Промолвил Чонгук, нависая над мужчиной, что смутно слышал его, не чувствовал вокруг себя ничего, кроме ноющей боли, исходящей из его головы. Такой, словно его ударили перед этим разговором, а исходя из тяжелого состояния пока что страдающего, монологом чем-то тяжелым, ведь жгучая рана на затылке ощущалась острыми разрывами тканей с каждым мимическим съездом тех же сухих от нехватки воды в организме губ с одной стороны на другую, благодаря натяжению желтоватой, присущей лишь азиатам коже. Чёрные маслянистые волосы приятно отблёскивали на этом искусственном свете, при этом отдавая природный запах альфы в полной мере. Он начинал приходить в себя, и откинувшись на отсутствующую спинку стула, упал громким растерянным и отскакивающим от панелей звуком. — Осторожнее, капитан. Вы нужны нам ещё живым, — новый звук из великолепных уст второго, здорового альфы здесь сопутствовал приближающим его к мужчине медленным шагам, издающим легкое поцокивание каблуков на коричневых лаковых туфлях, поступательно сгибаемых, как тот садился на корточки рядом с его главной задачей сейчас — Намджуном. Венистая и усеянная уродливыми шрамами рука спустилась на шею пленника, который мгновенно почувствовал тёплое движение на своём онемевшем теле. Возможно, он находился там считаные минуты, а может, часы, но, скорее всего, это были дни. Пальцы ещё несколько десятков секунд пытались плутать по выступающему кадыку и изрезанной коже, но Гуку помешало чужое вмешательство. В помещении и так находилось порядка десяти армейцев, стоящих в чёрных карго, идеально очищенных от пыли и грязи берцах и чёрных футболках, с отметиной колонии, в которой они находились и которой они посмертно принадлежали. Было бы глупым прямо сейчас вдаться в подробности того, что это за группировка и что это за колонии. Стоит окунуться в недавнее прошлое, в котором и будет объяснение тому, что происходит…

Неделю назад. Намджун просыпается от восходящего солнца, озаряющего своими яркими лучами всю его тюремную камеру с зелёными, слегка поношенными и ободранными стенами с будто наскальными рисунками, оставшимися от прошлых «постояльцев» и железную раскладывающуюся кровать почти без белья, пропитанную чьей-то годовалой и давней уриной, очевидно, другого альфы, ибо пятен от течки не было, а хорошо ориентируемый в запахах других существ, подобным ему не был возбуждён. Отсидев здесь уже около трёх месяцев, его эти богословские ароматы не так смущали и тревожили. Три несчастных месяца и годы, предшествующие это завели в угол и зачеркнули неправильными чернилами и слепыми глазами его жизнь. Всё своё детство парень изучал оружейное дело, географию и искусство быть человеком правильным. В его библиотеке всегда находилась книга с ответом на тот или иной вопрос, что возникал у него. Его отец принадлежал всецело непрекращающейся уже как пятнадцать лет войне, а папа лишь забывался, когда его спрашивали о супруге. В свободные от поездок в другой конец страны недели, отец проводил с сыном абсолютно всё время. Отношения родителей всегда были слишком сильно натянуты, а от любви, с годами, к сожалению, осталось лишь одно слово и печать в паспорте. Ещё их предки нашли идеальную пару детям друг для друга, а они, будучи молодыми и наивными, влюбившись, сделали новый смысл для своей жизни — уже нынешний Капитан Ким и его брат Хосок, о котором речь зайдёт ещё нескоро. Поначалу всё было хорошо, даже прекрасно, разве что, мальчик Нам воспитывался не играми в войну, а реалиями, которые обычному ребёнку было быпережить трудно. В четырнадцать лет у него уже была собственная коллекция глоков, различных автоматов, и даже отцовский пистолет, оставшийся единственным, что от него осталось, был его. Подростковая жизнь тоже не блистала счастьем и любовью: в шестнадцать лет он уже оказался в армии, и будучи там получил своё первое ранение, вместе с пожизненной контузией. Один из последних моментов, который он помнит сейчас, находясь в полумертвом состоянии, лёжа перед неизвестностью, это момент громадного взрыва, убившего сотни тысяч невинных людей, и страшные картины перед глазами всё ещё юного бойца Намджуна. Проблеск белого неба он запомнил тогда навсегда, это было за минуту до случившегося. Эту картинку в голове он будет хранить вечно, до самой смерти. Сине-голубое небо без единого изъяна, под боком у которого будто ненароком кто-то сделал осечку, начав заполнять его грозовыми тучами. Больше никаких воспоминаний, кроме своих ног в угле и белоснежной постели вместе с противным запахом метилового спирта, который он терпеть не мог из-за большого пристрастия папы-омеги к нему. Сейчас же, он поднимается со своей грязной тюремной постели, отряхивается, и стоит на выходе, у самой решетки, отделяющей его от свободы. Парни в форме открывают все камеры, собирая заключённых в одном большом просторном зале, что выжран и вылизан, как задница правителя, что вторые сутки кроется в своём кабинете, пытаясь отвязаться от СМИ, так как тот был замечен в педофилии. Мужчины в оранжевых ярких плотных костюмах выходят из камер на утренние процедуры, на которые отводится буквально пятнадцать минут. Пятнадцать минут на триста человек, среди которых есть убийцы, такие же педофилы, как и президент, только наказанные в знак существования морали, каннибалы и те, которых считали «потребняком» — террористов. Их развелось на то время предостаточно, ибо несколько самых больших группировок, за исключением одной, воссоединились, став той численностью, что перебивала количество бойцов в армии страны. Намджун никогда не находил себя среди этих всех людей. Он был осуждён ни за что и никем. Неудачные связи решили подставить мужчину в тот момент, когда он был готов идти конца. Жестоко подставили, оставив одного в суде без адвоката начинать гнить уже сейчас, потому что ближайшие двадцать лет его жизни были бы проведены за решеткой, отбывая срок за незаконное хранение уже признанных теми новыми психотропными препаратами. Его подставили. Зачем? Угол взора на бытие в один момент переменился, и Ким решился на то, чтобы отвлечься. Его всегда тянуло к опасности, будь она косвенной, причиняющей боль не ему, но под его руководством или же реальной, сделанной им самим. Романтики в его жизни было слишком мало, что придавало образу грозного мужчины с каждым годом всё больше серости и ярости, в которой свету было не место. Один лишь Хосок, ещё когда-то поступивший на повара в лучший институт, посвящённый кулинарии во Франции сделал свою жизнь лучше… По крайней мере, так стоит полагать, ведь с братом они никогда не встречались после переломного момента, когда не стало отца. Отец для них был всем, а папа — лишь омегой, который выносил их двух. Это было для него запретной темой, равной алкоголизму папы. Намджун был старшим, оттого и больше подвергся ломке. До того времени, когда он заканчивал военное училище, он никогда не употреблял и даже не смел касаться руками сигарет. Стремление быть лучшим из лучших, быть лучшим, среди тех, кто готов рвать глотку делало его сильнее и грубее, но это всё переменилось, когда он ступил не на ту сторону проезжей части своей жизненной трассы. Тюрьма всегда несла для него лишь испытательную игру. Никаких страданий, боли, разве что, желание мстить и новой дозы, без которой жизнь не была для него чем-то значимым. Без желанного раствора он слетал. В буквальном смысле. Человеком, долго употребляющим, движет лишь одно — желание. А человека травмированного это смешивает в одном комбайне вместе с кровью и возбуждением. К счастью, он был не последним в очереди на душ, он был не последним. Он всегда был первым и приближённым к первым. Поэтому, славился честью и не потерянным достоинством, что имел в стенах этого здания, покрытого мясом людей. Страшныетри месяца заключения пролетели в тюрьме так, словно один день. Пребывание максимально однообразно, не требует никаких знаков внимания к себе, по той причине, что меняться здесь нечему. Парни в форме да с автоматами останутся таковыми навсегда, а те, что здесь сидят будут до последнего синяка в этом гнезде из сухих веток с клопами. Намджуну не нравилось это. Намджуну это было чуждо. На завтраке все ведут себя смирно, ибо большую часть из присутствующих пичкают если не успокоительными, которые они покупают за убийство, так теми самыми наркотиками, которыми свободно орудует армия, ибо без дополнительной подпитки не выдержать. Война закончилась лишь семь лет назад, но страна до сих пор восстанавливает потери. Люди привыкли ходить в бронежилетах, даже бедняки. Народ никто не трогает, это лишь животные на верхушке и среди группировок не могут разобраться друг с другом. Вдруг раздаётся отдаленный крик. Джун давно перестал реагировать на громкие шумы, в том числе, из-за своего недуга, который не прекращает мучить его даже спустя долгие годы. Подняв свой тяжёлый взгляд, который еле-еле раскрывает всю черноту красных глаз от регулярного недосыпа, видит картину: Новенького омегу поранили. Тот шипит и смотрит на обидчика снизу вверх разъярённым взглядом. Каждый хранит какую-то тайну. Главной тайной Намджуна была любовь, неспособная расцвести никогда. Банально, но так. Он никогда не был близок к кому-то, хотя ему было уже двадцать семь. Ни с одним омегой он не мог почувствовать себя хорошо, ибо был склонен к нежностям, хотя внешний вид его на это ни коим образом указывать не мог. В груди что-то вспыхнуло. Взгляд стал бегать с пронзённой руки столовой вилки омеги на его выражение лица, а с выражения его лица на лик обидчика. Это был Тэхён. Такой же омега, что и парень, сидящий за столом, желающий набить тому морду, только больной. У него шизофрения, он не лечится, а значит, остановить бред нельзя. Приподнявшись из-за стола, и оставив недоеденной безвкусную овсяную кашу, Джун направился в сторону парней. Встреча глазами с Тэхёном была ошибочной: тот был влюблён в Нама, об этом знала вся часть, включая солдат, что за теми присматривали. Они сейчас сидели в своей комнате и ржали над шоу, что орёт каждую среду и воскресенье на весь зал, раздающего свой звук за секунду до любого угла, имеющегося в помещении. «Кретины», — подумал Намджун, даже не оборачиваясь назад, продолжая испепелять омегу своим взглядом. —Всё никак не доиграешься, Ви? — Выкинул альфа парню, стоящему прямо перед ним, готовому буквально сейчас лечь на этот стол, чтобы тот взял его. —Тебя не учили манерам? — Продолжил Джун, оборачиваясь на скрипящего зубами парня с фиолетово-синими волосами, так и не услышав ответа на свои вопросы. Неудивительно. —Как звать тебя? — Опираясь своими мускулистыми руками, оголенными из-за подката длинных рукавов своего комбинезона, и нагнувшись прямо к лицу омеги, вдохнул его приятнейший запах грецкого ореха и оливы, на секунду словив нереальный кайф. Такого он ещё не слышал, но это сводило с ума за миллисекунды. —Юнги.Мин Юнги, — Со второго раза крепче ответил парень, боясь поднимать своих орехово-шоколадных глаз из самого крепкого какао зерна на мужчину, от которого так и пёрло ароматом хвои и ванили. Запахи их обоих смешивались в воздухе и забирали их души, что странно. —Взгляни же на меня, — Молвит Нам и осторожно приподнимает двумя пальцами подбородок страшащегося омеги со слезами в углах глаз. В них можно было потонуть. Утерев скопившуюся жидкость большим пальцем, он повторил эту же фразу ещё раз, но несколько нежнее и тише, нарочно переходя на шёпот. Гул в столовой мешал, но эти двое словно не хотели слышать это, специально поддаваясь вперёд друг к другу. Пустые кофейные карие глаза поднялись прямиком к тем прожженным, что были напротив. —Что вам нужно? — спросил омега, расправляя свои плечи, в попытках показать свою широту и бесстрашие, которое, понятное дело, давно уже было опровержено. —Просто смотри на меня, пока я буду делать отсчёт от одного до трёх, — Приказывающе говорит альфа, чуть отворачивая голову на стоящего буквально в метре от него с широко натянутой лицемерной улыбкой. Он явно хотел что-то сказать, но один свирепый и серьёзный взгляд унял его желание в миг. Глаза омеги с фиолетовыми волосами блуждали по всем изъянам и совершенствам отвернутого в сторону лица, с завороженным взглядом разглядывая каждую пору, щетинку бороды и бровинку. Взгляд мужчины снова оборачивается к парню, устремив свой взор в его расплывающиеся зрачки. —Готов? — Уточнил Намджун и получив положительный кивок начал отсчёт. —Раз… — проходит буквально мгновение, —Два, — голос начинает изменяться и трансформироваться в наиболее грубый, —Три, — готовя правую ладонь к чему-то молчит он. Раздаётся звонкий крик, под конец угасающий под давлением самого себя. В глазах омеги чуть темнеет, а он сам шатается, оставаясь на скамье только благодаря второй руке Джуна, что притянула к столу за горло комбинезона. В правой у него окровавленная вилка, что была вырвана из тыльной стороны пястья младшего. Легонько похлопав несколько раз по горящим щекам парня он привёл того в сознание. Рука истекала кровью, которая лилась прямо со стола ему на бёдра оранжевого костюма. Вскинув бровями на футболку Тэ, Ким указал разорвать её пол, чтобы обвязать рану. Глаза Нама до сих пор смотрели в растерянные зраки Юнги, окончательно понимающего происходящее. Скрипя зубами, он усмирял ноющую боль в ладони, уже слегка посиневшей от потери крови. Вырвав из рук Тэхёна кусок белой ткани, он стал перематывать, грубо заворачивая руку в неё, пытаясь остановить красную яркую жидкость. Это удалось. Все живы и спасены, нет ни одной причины для того, чтобы волноваться. Этот крик ещё надолго отпечатался в голове у Намджуна, скрещивая и страх, и неизвестность. Этот омега заставил что-то екнуть в районе сердца, которое скрыто кожей, в которую не раз стреляли. Ему очень сильно везло во время, когда он служил, ибо пальба для него почти всегда заканчивалась новым шрамом, несущим свой смысл. После завтрака люди разошлись, впрочем, и не заметив не странного для этого места случая, все здесь привыкли к этому. К боли, страданиям и бессмысленному уделу помогать тем, кто ранен от Джуна. Он сидел здесь, как вы уже поняли, за «страшное» дело, не страшащее его от слова совсем, потому что семьи у него нет и особо не было, друзья все умерли на войне в перестрелках, а брат чёрт знает где. Касательно брата он никогда не переживал, вернее, любви к нему не чувствовал. Он был мягким, а Джун наоборот никогда не пытался кому-то понравиться, ведь жить жизнь того, кем ты не был для него было сущим кошмаром. Всё же были те, кому он мог понадобиться — Диллер и Чонгук. Чонгук здесь играл важнейшую роль — никто не знает, кто он сам. Никому неизвестно, чем он правит. Он есть, но его нет. Картина без автора, но зато какая. Он имел и имеет большое влияние среди любых вышек. А возможно, сам ею является. Журналисты пытались узнать его тайну, но были убиты. Тот быстро расчищает следы от тех, кто пытается сделать то, что запрещено. Единственное, что он сам ещё давным-давно сказал народу, ещё при старом президенте: «Сношение ваше небесполезно. Дурман становится апогеем.» Чонгук знает что-то. Даже больше всех нас. Возможно, не напрасно. Сейчас. В комнатушку входит мужчина лет тридцати, выглядит здраво и статно. Смоляные чёрные волосы зализаны назад гелем, что отблёскивал от тех самых ламп. Такой же чёрный костюм двойка с идеальным вырезом и размером, очевидно, он был сшит лично по его меркам, украшала брошь с изумрудом, дельно перекликающимся с коричнево-кофейными глазами. Лицо его выражало не то ненависть, не то презрение к сидящему, и до сих пор держащему в своей ладони лицо Намджуна Чонгуку. Что же он здесь забыл среди гадюк и шакалов? Неужели он всеми ими правит?