Волнения, бризы...

      Да! Ура! Наконец-то настал период перемен! 56 лет беспросветного падения на дно и вот! Революция началась! Миллионы граждан вышли на городов с лозунгами смены власти. Все хотят развития, а не рецессии. Народ смог раскрыть глаза и увидеть невидимое ранее.       Сын Николая Михайловича тоже поддерживал революционные идеи. В то время вообще государство поделилось натрое: поддерживающие переворот, не одобряющие и власть. Олега — сына Николая — могло по нескольку дней не быть дома — дела революции первостепенны. И ночевали, и ели на площадях, улицах, променадах, набережных. Приходил, бывало, только когда жестоко разгоняли собравшихся: слезоточивые газа, дубинки, резиновые пули, дымовые гранаты, коктейли Молотова и даже огнестрельное оружие. Однако он не сбегал, он выжидал. Спустя пару дней, когда обстановка снова смягчалась, он всё так же выходил протестовать.       И вот наступила кульминация. Самый острый и переломный момент восстания. Силы наконец стали равными, и протестующие почти прорвались сквозь по́лосы обороны. И вот, вновь прибежав в дом к отцу, у которого уже начала пробиваться седина, Олег, запыхавшись, просил папу подсобить его завершить начатое; к чему они шли 2 месяца:       — Отец, прошу тебя, помоги нам разобраться с этой заразой, засевшей в нашей власти! Мы можем сделать нашу страну лучше! Только для этого должен каждый принять участие. Просто помочь! Помоги. Я даже говорю не про страну в целом, а хотя бы мне.       — Олежа... Ты ж знаешь моё отношение к этому всему... — хрипло, басисто завёл свою песнь в очередной раз отец. — Мне это не нужно. Я этого не просил. Я отлично жил и жил бы, если б не какие-то... люди, что затеяли какой-то там переворот.       — Отец, пойми, если сейчас мы не продавим, то продавят нас и больше никогда не будет шанса разобраться с мошенниками, засевшими в нашей верхушке. Они и так сидели и уничтожали, ущемляли нас 56 лет. Тебе этого недостаточно? Тебе нравится страдать? Ты же заслуживаешь лучшего! Ты всю жизнь проработал в этой стране и платил налоги в её казну. Тебе не хочется жить лучше?       — Знаешь, меня и так всё устраивает. На еду, на жильё, на ЖКХ, на одежду хватает. Чего вы всё жалуетесь? Никакой нищеты я не ощущаю. Живём лучше многих, хочу сказать. Вот вы бы все пожили лет так 50 назад... Вот тогда да, действительно не очень было. Но заметь, даже тогда было просто «не очень», а не как вы называется обстановку сейчас «ниже дна». Побойтесь бога. Вам никогда не было реально плохо.       — Хорошо, — уже сквозь зубы продолжал убеждение Олег, — пусть всё хорошо. Не хочешь ли ты, чтобы у тебя всё было ещё лучше? Не хочешь ли ты себе будущую пенсию не 13000, а, например, 30 или 40? Ведь это станет возможным, если такой же человек, как я, придёт к власти. От тебя требуется просто поддержка сейчас.       — Пойми, мне не нужно этого. Я человек простой. Мне эти ваши богатства ни к чему. Я живу и не жалуюсь. Мы что, воюем? Нет. Тогда вообще какие претензии могут быть? Мы тебя с мамой разве растили в голоде, холоде? Вроде нет. Да и, элементарно, я слишком старый уже...       — КАКОЙ ТЫ СТАРЫЙ!? — уже не выдержал сын. — ТЕБЕ ТОЛЬКО 60 ЛЕТ! ПО ОФИЦИАЛЬНЫМ ДАННЫМ ТЕБЕ, КАК МИНИМУМ, 12 ЛЕТ ЖИТЬ! — он уже схватил отца за воротник и начал в ярости трясти. — ТЕБЕ НРАВИТСЯ СТРАДАТЬ? ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ЖИТЬ В БЛАГОПОЛУЧИИ? ТЕБЕ НЕ ХОЧЕТСЯ ПОЛУЧАТЬ КАЧЕСТВЕННУЮ МЕДИЦИНСКУЮ ПОМОЩЬ НА СТАРОСТИ ЛЕТ? ТЕБЕ НЕ ХОЧЕТСЯ ВИДЕТЬ ОБРАЗОВАННЫХ ВНУКОВ? ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ БЫТЬ УВЕРЕН В ЗАВТРАШНЕМ ДНЕ?.. — он наконец отпустил Николая.       — Ваше и моё понятие о благополучии существенно разнятся...       Тогда сын, отчаявшись, чуть высокомерно взглянул на отца и вышел из дома, громко хлопнув дверью. Больше он там не появлялся 54 дня. Как раз до окончания восстания. Каковы итоги? Из-за людей, подобным Николаю Михайловичу, власти победили, расстреляв всех протестующих и разбомбив с самолётов. Как и предполагал Олег, власти полностью запретили какие-либо собрания, чтобы не повторилось подобное. Всем родственникам пострадавших пригласили на общую захоронительную канаву — большей милости им не дало государство. Николай Михайлович тоже явился туда, и сквозь слёзы проскочил нервный смех:       «И всё же я был прав»...