Короткий путь

Они ехали в машине около трех часов, и всё для чего? Для того, чтобы на полпути встрять прямо на пустой дороге, по которой машины вряд ли едут чаще раза в несколько суток. Пора было привыкнуть, что фразе Гоголя «я знаю короткую дорогу» доверять нельзя ни в коем случае. Они просто хотели выбраться из города на выходные, просто отдохнуть. И всё было бы просто отлично, Фёдор за рулем, Сигма, взявший на всякий три павербанка и ещё и бумажную карту, чтобы если связь не будет работать, то они не заблудились. Но какого-то черта Коля стал возникать, что добираться они будут ещё несколько часов, а он, между прочим, знает путь гораздо лучше! А Дазай ещё и согласился с ним. И где они теперь? Стоят на пустой дороге и пытаются понять, что не так стало с их машиной. Фёдор зло щурится, и скрещивает на груди руки, поглядывая на Колю. Сигма молчит, планируя хотя бы осмотреть местность, а Дазай возится с машиной, будто что-то понимает. Сам виновник ситуацию никак не комментирует, потому что их машина сломалась бы в любом случае, какой бы путь они не выбрали. Это, конечно, только его суждения, и Дазай их опровергает, говоря, что если бы не многочисленные ямы на дороге, то машина была бы живёхонькая. У всех четверых в голове вопрос «и что теперь?». А у Достоевского ещё и дополнение в качестве идей, как убить Гоголя. Он злится. Он определенно злится. Поэтому единственный, кто стоит рядом с ним это Сигма, прекрасно знающий, что его Фёдор точно не тронет. Дазай и Гоголь стоят теперь поодаль, переглядываются и смотрят на поле, около которого вынужденно устроили остановку. Дазай пару раз проверяет свой телефон, но как он и думал, связь не появится, если проверять её каждые десять секунд. А жаль. — Уже скоро стемнеет, — информирует Дазай, будто и без того непонятно, — устроим здесь привал, а утром уже решим, что с машиной делать. Если повезет, то наткнемся на кого-то. — Поставь хотя бы табличку, чтобы если что водитель знал, что нам нужна помощь, — говорит Сигма, параллельно вспоминая, взяли ли они знак аварийной остановки. — Да, он прав, напишите на асфальте: «Мы идиоты», — фыркает Фёдор. Все остальные молчат, потому что по факту он прав. Но никто не исключает и самого Фёдора из этих злосчастных «мы». И всё же они действительно устраивают привал. Дазай вместе с Фёдором достают палатки, а затем собирают их. Коля вместе с Сигмой предлагают им помощь, но те слишком гордые, чтобы её принять и вместо этого предпочитают тысячу раз переругаться, пока ищут нужный край. — Блять! — громко произносит Дазай, когда то, что должно быть палаткой в один момент рушится и отказывается принимать нужную форму обратно. — А Бог всё слышит, — слышится со стороны смешок Гоголя, и Дазай с Достоевским оба очень злобно на него смотрят. Сигма смеется, а Николай готовится к тому, что придется бежать. — Не думаю, что с вами двумя Бог ещё на моей стороне, — говорит Фёдор, закатывая глаза и имея в виду собственного парня и лучшего друга. Они всё-таки собирают палатку. Ну как они. Сигма собирает, а Дазай и Фёдор просто держат нужные части палатки, когда это нужно. Потому и со второй палаткой они справляются быстрее. Нет, ну чего можно ожидать от двух студентов физмата? Они ведь серьезно не созданы для таких ситуаций. По крайней мере так Дазай сам думает. В этот момент они замечают, что Коля пропал. А тот появляется через десять минут, довольный и с непонятно откуда взявшимся хворостом. На вопрос откуда он указывает в сторону ближайших деревьев и потом скидывает дрова неподалеку от палаток. Они делают из найденных камешков круг и вроде пытаются разжечь костер. Вот только здесь уже Сигма вряд ли чем поможет. Они пытаются. Хотя бы пытаются, это ведь действительно не так просто. Фёдор предлагает отлить немного бензина из канистры, что лежит у них в багажнике, Дазай же отвечает ему, что тогда на обратную дорогу им может не хватить. А Сигма на всё это только говорит, что им хотя бы машину починить, и до самого места добраться, не то, что обратно ехать. Но через пару попыток, отборного мата, и многочисленных шуток про Бога на пару с реальными молитвами, у них получается разжечь костер. Непонятно только зачем, ведь не холодно и еду жарить они не собирались. Не собирались, потому что теперь собираются. После таких мучений они уже просто обязаны это сделать. Дазай вместе с Гоголем вместе идут к машине, среди пакетов с едой они находят сосиски и упаковку зефирок, ещё берут с собой пару банок пива и упаковку сока с пластиковыми стаканчиками, чтобы было удобнее. Со всем этим добром они возвращаются обратно. Уже давно стемнело, благо хоть ветки нашлись до сумерек. Теперь они вчетвером сидят у костра, все уже уставшие, грязные из-за большого количества попыток собрать палатки и разжечь костер, но уже не такие недовольные, как раньше. Коля сидит рядом с Сигмой, прижимает его к себе, перекинув руку через плечо. Дазай голову склоняет к плечу Фёдора, устало зевая, а тот берет его за руку. У них одна проблема на двоих — вечно холодные руки, но сейчас это не ощущается, ведь от костра исходит тепло. Скоро они уже все четверо клюют носом, и решаются лечь спать. Вопрос о том, стоит ли тушить костер, остается открытым. Сигма пытается проверить в интернете, но связи всё ещё нет. Поэтому они всё же решают не рисковать и не устраивать пожар, и тушат. В палатке Дазай сразу попадает в чужие крепкие объятия, и выбираться из них до утра не планирует. Он только единожды поднимает голову выше, чтобы поцеловать Фёдора. А тому уже почти удалось заснуть, поэтому он забавно хмурится. Осаму улыбается и снова целует, вызывая такую же реакцию, и он смотрит по-детски влюбленно на Федю, думая, чем заслужил такое счастье. И у Фёдора точно такие же мысли. В это время их друзья весело смеются у себя в палатке, потому что они распутывали косичку Коли, и Сигма очень много говорил о том, как можно было нахватать себе на голову столько веточек и листиков. А теперь Коля сидит и светит фонариком телефона на чужие белоснежные и сиреневые прядки, находя в них также кучу листиков и веточек. И, без сомнений, он повторяет слова Сигмы о том, как можно было нахватать себе на голову столько всего. От этого они и смеются, а потом ещё несколько минут возятся с волосами друг друга. Гоголь никогда не устанет повторять о том, как сильно любит волосы Сигмы, а самого Сигму любит ещё сильнее. Он готов из звезд сложить эти слова, чтобы каждую ночь выходить со своим парнем на балкон их квартирки и тыкать пальцем в небо. Потому что Сигма успел стать его миром, его солнцем, которое может светить ярче, чем обычное. И он знает, что Сигма о нем думает тоже самое. В районе пяти утра Сигма недовольно открывает глаза, потому что кто-то трясет его за плечо. Он пару раз моргает и только после этого понимает, что перед ним Коля, сидит и просит его проснуться и куда-то пойти. Сигма хочет спать. Это даже сомнению не подвергается, но если его парню что-то придет в голову, то он это просто так не оставит. — Пойдем-пойдем, — повторяет Гоголь, радостно улыбаясь. Он берет Сигму за руку и ведет за собой своё очень сонное чудо. Они непонятно сколько идут, и непонятно куда. По крайней мере, Сигма этого не понимает, а Коля, вероятно, уже всё продумать успел. Они не так уж и далеко уходят, на самом деле. Гоголь останавливается, Сигма за ним следом, едва не врезаясь ему в спину. Сигма потирает глаза, зевает и только потом замечает расстеленный на земле плед, на котором стоит термос и ещё пара упаковок чего-то, чего именно Сигма не может разглядеть. — Я вспомнил про твой чай сегодня, — радостно говорит Коля, садясь на плед, Сигма делает тоже самое, — а ещё нашел в машине печенье. Говоря это, он машет руками, показывая, что всё это он сам подготовил. И Сигма не может не расплыться в широкой улыбке, потому что для него одни только старания Гоголя уже ценнее всего на этом свете. Они вместе рано завтракают, а потом ещё немного сидят вдвоем, смотря за тем, как солнце медленно поднимается. Коля говорит о том, что хотел вместе встретить рассвет, а затем он показывает на поле подсолнухов совсем неподалеку. — Если мы их разбудим, то они разозлятся, — говорит Коля, и они оба понимают, кого он имеет в виду. Сигма его идею не одобрил бы в любое другое время, но сейчас он только смеется и кивает. — Да, досадно будет, если что-то или кто-то разбудит их в такую рань, — говорит он, и они оба уже настроены идти на смерть. Собрав плед и остальные вещи, они возвращаются к палаткам. На часах полседьмого утра и они заглядывают в чужую палатку, наблюдая за тем, как Фёдор и Осаму совсем спокойно спят себе в обнимку. — Доброе утро! Солнце уже высоко! — кричит Гоголь, а потом очень быстро разворачивается, потому что и Достоевский, и Дазай спят чутко, и они просыпаются от его крика, а затем резко поднимаются и очень злятся. Сигма тоже убегает, они с Колей, не оборачиваясь, бегут куда глаза глядят, и слышат то ли мат, то ли проклятия в свою сторону. И им вдвоем смешно, им смешно с того, в какой спешке обуваются Дазай и Фёдор, чтобы не бежать босиком по траве, и со всей ситуации в целом им смешно. Со смехом они убегают достаточно далеко, раньше бы никто из них четверых и не поверил бы, что они могут физически столько пробежать. Но они уже добегают до какого-то нового места, и почти одновременно останавливаются, тяжело дыша. Фёдор и Дазай еле дышат, у Гоголя каким-то образом есть силы, чтобы над ними посмеяться, хотя потом и он долго не может привести дыхание в норму. Сумасшедшее утро, одним словом.