Траурные одеяния

      Тридцать три удара дисциплинарным кнутом. Именно такое наказание Лань Цижэнь выбирает для своего лучшего ученика после того, как его силой уводят с Могильных Холмов, не позволив остаться рядом с потерявшим рассудок Старейшиной Илина. Чтобы вынудить Второго Нефрита выпустить из объятий Вэй Усяня, приходится дать обещание, что никто не тронет едва живого юношу. Лань Сичэнь легко идёт на уступку, обещая не добивать раненого тёмного заклинателя сегодня. Именно сегодня. Насчет других дней он обещания не даёт, как не гарантирует и безопасности Вэней, живших под защитой Старейшины, но его праведный младший брат безоговорочно верит и не находит подвоха в тонкой игре слов. И это неудивительно, ведь тот доверяет старшему как никому другому в этой жизни. Конечно, как глава клана, Сичэнь может многое. Например, банально наложить запрет на столь суровое наказание. Или… отправить Ванцзи в принудительное уединение вместо пытки дисциплинарным кнутом. А может и пойти более сложным путём: убедить родной орден, что у достопочтимых Старейшин помутнился рассудок, и они сами друг на друга напали, желая заполучить Тигриную Печать Преисподней. Да и при желании несложно придумать ещё несколько стратегий, чтобы смягчить гнев дяди и ордена. И пусть он способен на подобное, но… Только не теперь, когда Лань Ванцзи наконец признаёт собственные чувства к Вэй Усяню и готов пойти даже против своих же людей и трёх тысяч правил Гусу. Если раньше Первый Нефрит позволял себе снисходительно смотреть на юношеское увлечение младшего брата, на его желание забрать Старейшину Илина в Гусу, да там и запереть в небольшом домике среди горечавок… Чем бы дитя ни тешилось. Всё равно ведь Вэй Усянь никогда не позволит себя где-то запереть, особенно среди многочисленных правил и ограничений… Однако после случившего сражения со Старейшинами, ситуация в корне меняется. Потакать чувствам Ванцзи больше нельзя, иначе, того и гляди, уйдёт жить на Луаньцзан к остаткам Вэней и своему возлюбленному. Подобное пятно на репутации Гусу Лань глава ордена допустить права не имеет. Даже если этим пятном станет его собственный младший брат. Тридцать три удара дисциплинарным кнутом. Шрамы от него не заживут никогда. Каждый день они будут болью напоминать о совершенном проступке. Обычно хватает одного или двух ударов такого кнута, чтобы дать провинившемуся возможность усвоить урок на всю жизнь и больше никогда не повторять ошибку. Сичэнь прекрасно знает, что даже после пяти ударов меридианы совершенствующегося будут повреждены, из-за чего он значительно ослабнет. Осведомлён он и о том, что после десяти ударов даже заклинатель с сильным золотым ядром наверняка останется калекой. Ведает также о том, что больше двадцати ударов ещё никому не удалось пережить. Никому из тех, о ком известно великим орденам. А даже если кому-то и удастся выжить после такого количества ударов, то какая судьба его ждёт? Совершенно точно, незавидная. И как заклинатель этот несчастный станет абсолютно бесполезен. Однако Второму Нефриту назначают не пять, не десять, не двадцать и даже не двадцать пять ударов. Тридцать три удара. По числу раненных старейшин. Дядя предлагает это, пребывая на грани искажения ци. После пережитого разочарования в своём лучшем ученике его рассудок явно находится не в лучшем состоянии. Лань Сичэнь не отказывается, лишь сочувственно вздыхает и тщательно проверяет подготовку к наказанию. Да, милосерднее просто казнить Ванцзи, но каким старшим братом в этой ситуации будет выглядеть глава ордена Лань в глазах других? Зато текущее положение позволяет сделать скорбное лицо в тон траурным клановым одеяниям и проявить сочувствие к тому, кому не способен помочь даже молодой глава клана. Зато позднее он сможет обезвредить каждого инакомыслящего в ордене, чтобы репутация Гусу Лань по-прежнему считалась безупречной. Лань Сичэнь печально смотрит на младшего брата, стоящего на коленях посреди зала для наказаний. Взгляд юноши твёрдый, полный уверенности и затаённых чувств к темному заклинателю. Он не собирается молить о снисхождении, из-за чего Первый Нефрит окончательно понимает, что не имеет права отступить. Если он отменит наказание сейчас, Ванцзи точно покинет орден и будет сражаться за Старейшину Илина. Но какой бы силой не обладали оба заклинателя, противостоять четырём великим орденам и множеству мелких кланов они не смогут. Их конец известен заранее, и нельзя позволить Второму Нефриту, известному своей праведностью, опозориться на всю Поднебесную. Даже если придётся проявить жестокость. — Приступайте, — командует дядя, стоя в стороне и с неодобрением глядя на племянника. Сичэнь мысленно усмехается, оценивая обстановку. Дядя настолько сильно зол на лучшего адепта, что отправляет его на верную смерть, лишь бы не мириться со своим педагогическим провалом. Упрямый Второй Нефрит по-прежнему сопротивляется и не собирается идти на попятную, чем провоцирует ещё большую агрессию со стороны родственника. Исполнительные адепты сразу же приступают к выполнению приказа: один достает дисциплинарный кнут из специального ящика и передает второму. Юноша подходит к тому, о ком ещё недавно с трепетом говорил «Ханьгуан-Цзюнь», и заносит руку для удара. Один. Кнут проходится по коже спины, мгновенно распарывая её. Это не обычная плеть, оставляющая синяки и кровоподтёки, если бить в четверть силы. Нет, дисциплинарный кнут всегда ранит кожу вне зависимости от силы удара. Недаром во всех орденах он считается одним из самых страшных орудий для наказаний. Два. Второй удар ложится поверх первого. Ванцзи сжимает зубы, но с его губ не срывается ни звука. Три. Пальцы рук Второго нефрита так сильно сжаты, что костяшки побелели. Четыре. Там, где любой другой заклинатель уже выл бы от боли, Лань Ванцзи стойко терпит, глядя прямо перед собой. Пять. Лань Сичэнь качает головой. Его младший брат по-настоящему сильный совершенствующийся. И очень прискорбно, что орден лишится подобной мощи. Впрочем, это произошло бы при любом раскладе… Шесть. Все немногочисленные адепты, присутствующие при исполнении наказания, кроме дяди, палача и самого Сичэня отворачиваются, будучи не в состоянии наблюдать, как некогда идеальная кожа уродуется длинными кровавыми бороздами. Семь. Возможно, всё было бы проще, если бы Вэй Усянь всё же согласился вернуться в Гусу. Восемь. Первый Нефрит уверен в том, что Ванцзи ни разу не пытался объяснить, ради чего раз за разом зовёт темного заклинателя с собой. Ради защиты, а не наказания. Как никогда и не пытался показать даже толику своих чувств, из-за чего наверняка его возлюбленный уверен, что является объектом ненависти, а не любви. Девять. Лань Сичэнь тяжело вздыхает, и со стороны это выглядит так, будто ему очень больно за брата. На самом деле он думает о том, что перспектива жить в уединенном домике на окраине Гусу в понимании Старейшины Илина – наверняка наказание почти такое же серьёзное, как и смерть. Ведь кто позволит отступнику свободно разгуливать по территории ордена и выходить дальше порога бывшего дома их матери? Разумеется, никто. Десять. С губ Ванцзи срывается первый болезненный стон. Одиннадцать. Глава ордена не понимает, откуда в его младшем брате столько внутренней силы, чтобы до сих пор держать спину ровно. Двенадцать. Видимо, твердая уверенность в своей правоте, в своих чувствах каким-то образом заглушает физическую боль. Тринадцать. Новый стон нарушает напряженную тишину помещения. Четырнадцать. Лань Ванцзи жмурится, с трудом заставляя себя сделать новый вдох. Похоже, боль становится по-настоящему чудовищной. Пятнадцать. Разодранная в клочья спина выглядит ужасно, но Первый Нефрит знает, что дальше будет ещё хуже. – А-Чжань, мы не звери и не будем продолжать наказание, если ты признаешь свою неправоту и откажешься от своей привязанности к молодому господину Вэю, – мягко убеждает Сичэнь. Шестнадцать. Второй Нефрит тяжело дышит, глядя перед собой невидящим взглядом. Он ничего не отвечает. Семнадцать. Кровь стекает по его спине, пачкая убранные на правое плечо тёмные волосы и белоснежные нательные штаны. Красное на белом. Завораживающее зрелище. Восемнадцать. Лань Сичэнь не понимает, что же такого в этом мальчишке из Юньмэна, раз ради него Ванцзи покорно терпит настолько ужасное наказание, наверняка понимая, что живым отсюда не выйдет. И это делает белые одеяния Гусу Лань ещё более подходящими для ситуации. Девятнадцать. Неужели во всём виновата весёлая улыбка, так похожая на улыбку их матери? Двадцать. Второй Нефрит громко стонет от боли, его плечи ощутимо дрожат, но он до сих пор пытается держать спину ровно. Поразительное зрелище. Двадцать один. Бросив взгляд на дядю, Сичэнь понимает, что того всего трясет от осознания, на что он обрёк племянника, которого вырастил как собственного ребёнка. Двадцать два. Непонятно, каким чудом Ванцзи до сих пор остаётся в сознании. Он что-то шепчет одними искусанными окровавленными губами. Двадцать три. – Вэй Ин… Ну, разумеется, Вэй Ин. Вокруг кого ещё могут кружить его мысли даже в подобной ситуации? Двадцать четыре. Сичэнь думает, будет ли это считаться проявлением милосердия, если он сейчас вынет из ножен меч и оборвёт мучения младшего брата? Двадцать пять. Дядя не выдерживает и отворачивается, сжимая руки в кулаки и едва сдерживаясь… От чего? От желания прекратить весь этот фарс? Двадцать шесть. У палача начинает ощутимо дрожать рука, а по щекам и вовсе текут слёзы от смеси сожаления и восхищения. Пожалуй, нужно найти менее эмоционального адепта для исполнения наказаний. Двадцать семь. Удары становятся всё легче, а паузы между ними дольше. Жаль, что в случае с дисциплинарным кнутом это не играет никакой роли. Боль будет одинаково сильной. Двадцать восемь. — Мы же убьем его, Сичэнь! — восклицает Лань Цижэнь. «Конечно, мы его убьем. Чем же ты думал, дядя? Или только сейчас осознал, к чему приводит твоё стремление соблюдать каждое правило со Стены Послушания?» — качает головой глава ордена. — Вы сами назначили ему такое число ударов, — замечает он, краем глаза следя за родственником. Двадцать девять. Лань Ванцзи наконец не выдерживает и падает вперёд, выставляя перед собой дрожащие руки и опираясь на них. Тридцать. Палач опускает дисциплинарный кнут, обагрённый кровью, боясь продолжить наказание. Все присутствующие понимают, что Ханьгуан-цзюнь до сих пор жив лишь по воле Небес. Тридцать один. Лань Сичэнь хмурится, но не успевает и словом обмолвиться, как один из Старейшин, всегда недолюбливающий Ванцзи и их мать, гневно произносит: — Осталось ещё два удара! Дядя закашливается от гнева, но не может возразить, а палач, не услышавший протест со стороны главы ордена, вновь заносит руку. Тридцать два. Новый стон разносится по залу, но даже теперь, находясь в агонии и едва оставаясь в сознании, Второй Нефрит не желает признавать свою ошибку и отказываться от чувств к тёмному заклинателю, от которого отвернулся весь остальной мир. Тридцать три. Лань Сичэнь плавно опускается на колени рядом с потерявшим сознание братом. Аккуратно прощупав пульс, он не в силах сдержать удивлённого вздоха. — Жив, — коротко говорит Первый Нефрит дяде, упавшему на колени рядом с племянниками. По щекам Лань Цижэня катятся слёзы, и, кажется, Сичэнь впервые видит его настолько разбитым и опустошенным. Что ж… Дяде следовало раньше подумать о последствиях своего импульсивного решения, но теперь и он усвоит урок. — Небесам неугодно забрать его сегодня. «Видимо, Вэй Усянь всё-таки смог и тебя научить чему-то важному. Достигать невозможного», — думает он, вслух же просит присутствующих позвать лекаря. Завтра он объявит остальным членам ордена о том, что благородный Ханьгуан-цзюнь скорбит обо всех убитых мертвецами Старейшины Илина в Безночном городе, а потому уходит в уединённую медитацию на неопределённый срок. После истории их отца, большую часть жизни прожившего в затворе, этому уже никто не удивится. Не станет ни для кого откровением и то, что Лань Ванцзи из этой медитации никогда не выйдет. В конце концов, тридцать три удара дисциплинарным кнутом не проходят бесследно…