Но никто не пришел

Я не ожидал, что я умру так скоро. Нет, правда. На самом деле, я думал, что умирать - весело. Может, это действительно так. Но именно в этот день, при этих обстоятельствах... Я не хотел. Правда. Представьте себе человека, которому осталось жить несколько минут. Что бы сделали вы в такой ситуации? Я уже предвижу ответы. «Я бы помолилась Богу,» - ответила бы моя подруга Саманта. «Я бы сделал все, чтобы описать причину своей смерти, чтобы упростить расследование,» - так бы ответил Аррен. «Покурила бы траву,» - так сказала бы Лира. «Прикончила бы человека, по чьей вине это произойдет,» - так наверняка сказала бы Алйирр. Все эти люди ошибаются. Когда ты умираешь так, как умирал я, у тебя нет времени на размышления. Но я уже мертв и похоронен, а значит, у меня есть время подумать. Пуская себе пулю в висок, ты не задумываешься обо всех процессах твоего тела в момент, когда ты покидаешь этот мир. Все происходит быстро. Нажимаешь на спусковой крючок, и все обретает совершенно иной, сказочный смысл. Жизнь перестает быть однообразной и серой, а вещи, которые тебя до этого довели, становятся чем-то, на что тебе уже наплевать. Ты уже не думаешь о том, кто будет оттирать твои мозги от стены. Именно так я хотел умереть. Что я в итоге получил? Если вы хотите честный ответ... Позвольте мне рассказать о том, как все это произошло. В комнате темно и тихо. Есть только пол, стены и потолок. Потрепанный матрац. Старая кровать, скрипящая со звуком, характерным щенкам под колесами автомобиля. На самом деле, раньше мне нравился этот звук. Раньше. Я ненавижу Тагриса Хофферсона. Он приходит почти каждый вечер, принося с собой всегда один и тот же набор вещей: серебристый скотч, шприц, всегда наполненный, канцелярский нож. Я не буду скрывать, каждый раз, когда я слышал, как тихо распахивается дверь, меня бросало в дрожь. В первый раз, когда Тагрис сделал это, я заплакал. Как девчонка, еще до начала, стоило мне только увидеть в его руках шприц. Это было в его доме. Там, на ковре в гостиной, я стоял на коленях и рыдал, умоляя его о пощаде. Все потому, что я думал, что там героин. Его реакция была странной. Настолько ласковый и теплый голос, что я со своими истеричными рыданиями почувствовал себя лишним. – Снотворное, - объяснил он своим сраным голосом, звучащим, как какой-то райский родник, - Как в больницах. Я не сделаю тебе больно. Забавно, как это на меня подействовало. Он как будто прочитал мои мысли, заглянул в темный уголок моего спутанного сознания и в полном хаосе разглядел мои страхи. "Как в больницах..." Только он не упомянул, в каких именно. А я знал. В тот момент это заставляло меня думать о психиатрах в белых халатах, скручивающих тебя в углу палаты из-за обострения бреда, о холодной и невкусной больничной еде, о горьких лекарствах и белых таблетках. Знаем, все это проходили. В этой темной комнате, когда он приходил, меня каждый раз трясло. У меня были силы сопротивляться. Дело было только в том, что я не хотел пачкать кровью это красивое лицо со шрамом на щеке и подбородке, с черной повязкой. Тагрис Хофферсон убил во мне желание уничтожить что-то прекрасное, желание, присущее всем подросткам. Тагрис Хофферсон убил во мне подростка и сделал меня сразу взрослым. Он заходил спокойно, иногда даже оставлял дверь открытой, чтобы поддразнить меня грязным желтым светом, сочащимся из коридора. Даже тогда я не выходил из угла и не рвался прочь из комнаты. Тагрис всегда здоровался со мной. Это было для нас чем-то вроде ритуала. Тагрис говорит: – Привет. Я всегда молчал. Так он здоровался со студентами в Риберте. Я уже не был студентом. Мы были не в кабинете физики. Что мне ему отвечать? Сразу после приветствия он показывал мне шприц и улыбался. Говорил: – Ты у меня хороший мальчик. Если ты будешь еще и послушным, нам не придется портить друг другу вечер. Я не буду играть в санитара, если ты не будешь вырываться или кричать. Конечно, он говорил только половину правды. Если он сделает это, вечер испортится только у меня. Я не послушный и уж тем более давно не мальчик. Но ему не было до этого дела. Тагрис не врал, он просто говорил свою правду. В первые дни он постоянно был для меня санитаром. Не было ни одного вечера, когда я бы не начал дергаться, как какой-нибудь котенок, которого в мешке несут к речке, не было ни одного вечера, когда я бы не начал громко рыдать и привлекать внимание всех в доме. Остальные дети, наверное, каждый раз думали, что меня убивают. Тогда я тоже так думал. Тагрис был ебаным мудаком, на самом деле. Я понимал это даже тогда, когда своей искалеченной, смертельно больной душой полюбил его. Это заключалось в следующем: В те моменты, когда я уже переставал сопротивляться, он связывал мне руки скотчем. Наклонялся к самому моему уху, так, что я сквозь спутанные волосы чувствовал его горячее дыхание и говорил: – Если будет больно, говори. А потом он затыкал мне рот тем же самым ебаным скотчем. Прижимал к кровати, оставляя на руках синяки, и начинал свое дело. Смотреть теперь не могу на этот серебристый скотч без дрожи. Его хватка всегда оставляла синяки. Я даже не понимал, как в таком хрупком и потрясающе изящном на вид человеке умещается столько силы. Во всех смыслах. Каждый раз мне становилось страшно, что он вывихнет мне бедро. Или сломает руку. Или вырвет волосы. Каждый раз этого не происходило. Потом он заканчивал. Меня все время бил озноб по причинам, которые я уже и не вспомню. Это походило на процесс дрессировки дикого зверя. Зверем был я. Пугливым, недоверчивым, агрессивным. Мне настолько подходила эта роль, что я даже кусался иногда. Тагрис был моим дрессировщиком. На удивление терпеливым, знающим, как сделать покладистой самую бешеную и непослушную тварь, коей я был. Он даже поощрял меня, насколько это было возможно. Когда все заканчивалось, приходило время поощрений. На самом деле, мне это даже нравилось. В те моменты я получал то, чего у меня никогда не было. Щелчки канцелярского ножа оповещали меня о том, что я могу больше не волноваться. Щелчков было всегда три. Тагрис аккуратно убирал скотч с моих запястий, следя, чтобы ножом случайно не задеть кожу, потом убирал его со рта и откладывал все в сторону. Он знал, что мне нужны эти минуты. Я совсем перестал сдерживать себя. Прижимался к нему и плакал, даже если мне совсем не было грустно. Просто лил слезы в его серую жилетку, пока он гладил меня по волосам и приговаривал, что все хорошо. И в те моменты я верил этому. А с чего мне было не верить? Этой простой лаской он делал для меня больше, чем мои настоящие родители. Он был для меня Отцом. Я говорил, что я ненавижу Тагриса Хофферсона? Может, прошлый Данте действительно его ненавидит. Ненавидел. Тот Данте из прошлого, крикливый, зависимый, нервный, непослушный мальчик. Я люблю Тагриса Хофферсона. Я ненавижу этого рыжего уебка с ожогом на пол шеи, похожим на кляксу, что смеет называть себя его родным братом. Он убил меня. Он убил во мне любовь, отобрал у меня все те немногие чувства и вещи, что у меня были. Ему нет оправдания. Тагрис ассоциировался у меня с раем. Наверное, если постараться, можно нафантазировать, что его пепельные длинные волосы похожи на ангельские крылья. Голос его точно звучит так, будто ему суждено играть в окружении пушистых облаков на арфе и петь. Рыжий уебок ассоциировался у меня с адом. Думаю, ему точно пошли бы дьявольские рога. Взгляд у него уже был змеиный. Его огненно-рыжие, почти красные кудрявые волосы напоминали мне адский огонь. Саманта рассказывала мне о том, что ждет грешников после смерти. Я думаю, она ошибалась, ведь Тривиус устраивал мне ад еще тогда, когда я был жив. Он никогда не дослушивал никого до конца. Даже родного брата. Словно самое настоящее пламя, он метался по комнате, шипел и злился. Я не понимал, чего он хочет. Кажется, он тоже этого не понимал. Я виню себя за то, что в один из дней я не смог остановить Тривиуса. Он посмел тронуть его. В тот день ногти на моих пальцах были сломаны на обеих руках. А знаете, я ненавижу Тагриса Хофферсона. Я ненавижу в нем эту его особенность. Никто кроме меня, наверное, не поймет, потому что не видел этого. Тривиус тогда ударил его. Снова они что-то не поделили. Снова рыжий уебок начал конфликт. Он сделал это первым. Ударил Тагриса. Моего Тагриса. Я мечтал о том, чтобы он наконец одумался. Чтобы взял свой канцелярский нож в руки и прекратил конфликт, заставил брата замолчать навсегда, но все, что Тагрис тогда сделал, заставило что-то во мне сломаться и умереть. Что-то прекрасное и живое. Я просто не представляю, как можно было виновато поднять взгляд и извиниться. Я ненавижу Тривиуса Хофферсона. Он убил меня, я уже говорил об этом? Весь этот рассказ был таким длинным. И все же он просто необходим для понимания того, как я расставался со своей жизнью. Без этого всего вы просто не поймете, как мне было тяжело. Тяжело понимать, что Тагрис не найдет меня. Никогда. Я остался без этих драгоценных минут, когда могу поплакать ему в жилетку. Я остался без Тагриса. А все потому, что рыжему уебку надоело. Ему надоело, что у его брата есть сын, а у него нет. Я всей своей искалеченной, смертельно больной душой ненавидел эти последние минуты. Тривиус ворвался в комнату. Еще по шагам в коридоре я понял, что это не Тагрис. Я даже не поднял головы. Тривиус облизнул губы, я это видел. Видел, как сверкнули его глаза в темноте. Настоящая змея. Но тогда я еще не видел, что он держит в руках. Он сказал: – Ты не знаешь, сюда едет полиция. Мой чертов брат все им рассказал. Я не хотел с ним разговаривать. Захотел бы, если бы знал, что меня ждет через пару минут. Одиннадцать минут до момента, когда меня не станет. Тривиус не стал ждать. Он подошел ко мне и грубо схватил меня за волосы, заставляя посмотреть ему в глаза. В этот момент я понял, что он врет. Ты врешь, говорю я. Его реакция - удар. Достаточно сильный, чтобы своими ногтями он поцарапал мне скулу, а оттуда незамедлительно пошла кровь. Пытается очернить Тагриса. Что-то говорит мне, злобно шепчет. Я смотрю ему в глаза, а кровь течет по моей щеке. Девять минут до момента, после которого я больше никогда не увижу Тагриса. Тут Тривиус раскрывает карты. Выводит руку на свет, показывая, что в ней зажат шприц. Сначала я подумал, что это снотворное. "Как в больницах..." Мой зрачок расширяется. На свету видно, что в шприце что-то грязно-бурое, напоминающее расплавленный на ложке сахар. Шприц полон героина. Восемь минут, и я никогда больше не увижу своих друзей. Ни Аррена, ни Лиру. Никого и никогда. А они не увидят меня. Я не могу даже сопротивляться. Тривиус в мгновение перехватывает оба моих запястья, а затем я чувствую грубый укол в вену на правой руке. Странно, я всегда выбирал левую. В кровь быстро попадает целый шприц раскаленного наркотика. Он был всего лишь теплым, но я чувствовал, как будто в меня впрыскивают настоящую лаву. Семь минут, и я навсегда потеряю возможность рассказать об этом всем следователям. Время теряет свою значимость. Я уже знаю, как надо поступать, чтобы не захлебнуться в собственной рвоте. Пока я в сознании, я падаю с кровати и пытаюсь ползти к свету, но дверь закрывается перед моим лицом. Оказывается, я не прополз и метра. Так быстро героин захватывает мой разум. Я перестаю понимать. Бьет озноб. Время... Полчаса... Нет. Шесть минут, и я перестану существовать. Холодно. Холодно. Холодно. Я слышу, как кто-то кричит. Горло сковывает боль. Забавно, ведь кричу я. Мне никогда не было так больно. Трясет. Пять минут. Они длятся так долго, будто это вечность. Самая настоящая агония. Я теряю способность понимать, где потолок, а где пол. Меня ломает так сильно, будто по мне проехались асфальтоукладчиком. Четыре минуты. Вы не представляете, какая волна животного страха накрывает человека, умирающего так, как я. Представьте себе, что вы умрете через несколько минут. Ваши действия? Я зову на помощь. Кричу во всю глотку, срываю голос, хриплю и кашляю, катаясь по полу. Но никто не пришел. Три минуты. Но никто не пришел. Две минуты. Никто. Минута. Конец пьесы. Время вышло. Что чувствует человек, который только что был лишен жизни? Спросите у меня.

***

Рыжему уебку было плевать. Чаща леса. Утро. Шум листвы на ветру. Тривиус с лопатой в руках. Свежая вырытая земля. Могила. Бледный труп с кровавой пеной на губах и обломанными ногтями. Малозаметный холмик у сосны, прикрытый ветками. Я навсегда останусь в этом лесу. Я звал на помощь. Но никто не пришел.