Потому что она очень добрая

      До Тартара пришлось добираться около трех дней. Весь путь Эри проделала, полностью погруженная в себя, и лишний раз без веского повода ни с кем не контактируя. Телохранитель все же не оставлял попытки ее разговорить, беспокоясь о ее душевном здоровье. Он был приставлен к ней властями не только для охраны, но еще и для слежки — небольшая цена за свободу передвижений, но Эри почему-то хотелось верить, что его волнение за нее было продиктовано не только рабочими обязанностями, но и искренними человеческими чувствами.       Тюрьма оказалась местом еще более печальным, чем Эри себе представляла. Они долго спускались на лифте под землю — телохранитель, сама Эри и тюремный сторож в овальной черной маске, полностью закрывающей лицо. Она тоже казалась Эри очень печальной.       Чисаки…       В последнее время мысли об этом человеке стали приходить к ней все чаще и чаще. В детстве, после своего освобождения, она почти сразу — насколько она могла судить по сохранившимся воспоминаниях о тех днях — забыла о нем, удобная детская память решила поставить чернильную кляксу на его имени в дневнике. Но когда Эри выросла, чернила потускнели и за пятном проступили очертания слова. По кусочкам — но Эри вспоминала.       Чи-са-ки…       Очень страшное имя.       Его образ сохранился в очень упрощенном варианте, скорее в виде какого-то сгустка ощущений непонятного цвета. Худощавое телосложение, узкие зрачки, волдыри на теле, самоуверенное спокойствие и импульсивность нападающего хищника. Он походил на рептилию. Черты лица Чисаки в ее памяти были расплывчаты и смазаны, но она четко осознавала, что узнает его, если увидит.       В тех кошмарах, что ей снились с его участием, маска с клювом заменяла Чисаки человеческий рот — она буквально врослась в его кожу, оставив неровные следы в месте стыка. И когда он открывал рот, можно было рассмотреть толстые треугольники зубов, шедшие в два ряда, и длинный язык с раздвоенным концом. Он впивался в Эри своими мутными чудовищными глазами, которые прибивали Эри ее же собственным страхом к одному месту, и медленно начинал двигаться в ее сторону. И чем меньше становилось расстояние между ними, тем сильнее внутри Эри все сжималось, тем сильнее нарастал ужас, охватывающий ее от макушки до пят, настолько, что казалось, будто ее бледную и тонкую оболочку, именуемую телом, разорвет это чувство и она превратиться в огромное, неравномерное, дрожащее пятно темного цвета.       Эри, опять убежала непослушная девочка. Хочешь, чтобы опять из-за тебя кто-то умер? Тебе нужно вернуться ко мне, — его угрожающий шепот волнами расползался в голове. Чтобы говорить с Эри, Чисаки не требовалось открывать своего ужасного клюва, как будто между ними — Эри и Чисаки — существовала какая-то особая связь, от которой нельзя было никак ни избавиться, ни скрыться.       Он никогда не доходил до нее, мог протягивать руку в белой перчатке — она казалась огромной — но не дотрагиваться, мог подходить так близко, что Эри чувствовала будто их тела наложились друг на друга, но дальше — никогда. На этом обычно сон и заканчивался и Эри просыпалась, резко распахнув глаза и бурно дыша, немного вспотевшая. Сердце стучало где-то в ушах.       Чисаки…       Зачем ей было возвращаться к нему сейчас, Эри и сама не могла толком ответить. Она чувствовала, что должна была это сделать. Что-то тянуло ее к нему.       Лифт остановился.       Троица вышла в длинный коридор, в конце которого находилась нужная им дверь. За ней проходили встречи преступников и навещавших их родственников или полиции.       Черно, мрачно и очень одиноко — черная матовая плитка покрывала потолок, стены и пол. Эри подняла свои большие глаза вверх и долго смотрела куда-то вперед и вверх, вглубь этого длинного коридора.       Очень печальное место, Чисаки.       Оно показалось даже печальнее ее собственной детской тюрьмы.       Босоногая Эри ступала по холодной плитке — впереди тюремщик, позади — телохранитель. Оба они будто все понимали и не стали ничего говорить, когда она сняла свои аккуратные черные балетки. Ступни большие и белые, а не маленькие и грязные вели ее обратно к Чисаки.       Все нараставшее с каждым шагом по черным квадратом беспокойство достигло своего максимума, когда они остановились перед дверью. Тюремщик повернул какой-то странный механизм. Телохранитель заходить не стал, а остался снаружи.       — Чисаки, — прошептала Эри, и безрукий мужчина напротив поднял голову. Он был привязан к стулу. В глазах читалось безразличие.       От ее мучителя осталась только оболочка.       Он безучастно смотрел ей в лицо, но тут взгляд зацепился за рог и глаза потемнели: он понял, кто перед ним.       — Ты все-таки вернулась ко мне, Эри.