200 километров на север

-Я сделал свой первый броневой лист! Челябинск только отстранённо кивает - он занят. Занят тем, что напряжённо разглядывает карту Восточной Европы, изучает движения войск, где всё совсем плохо, без малейшей надежды, и можно просто взять, да и перечеркнуть всё чёрным к чертям, а потом сдаться врагу всей страной одновременно. Вот только... Сдаваться - это не про них. Магнитогорск что-то весело щебечет - ребёнок ещё, не осознаёт в полной мере всего страха войны. А Юра злится - на "фашистскую гадину", на себя, на своё бессилие, и это, пожалуй, одно из самых худших чувств, какие только могут быть у человека. Злость на собственное бессилие. Екатеринбург бы назвал это как-то иначе, более красиво и понятно, Екатеринбург бы успокоил, помог разогнать эту гнетущую тяжесть. Екатеринбург бы не допустил даже её появления. Челябинск проводит пальцами по карте, от своего города, оставляя мелкие царапки на желтоватой бумаге. Примерно 200 километров на север. Совсем ничего, вроде бы, но как же далеко... -Магнитогорск, - устало вздыхает Юра, оседая в кресло и отодвигая карту. -Что такое? Мальчик тут же меняется в лице, и смотрит уже с явным беспокойством. Челябинск опирается локтями на стол. -Задание тебе будет. Важное. Сможешь? -Конечно! Можешь на меня рассчитывать! Сережа смотрит весело и с вызовом, да вот только Челябинску совсем не до улыбок - слишком тяжёлая пора идёт на Советский союз с запада, уже наступает на пятки и дышит холодом в затылок. Ещё чуть-чуть - и захватит полностью, и всем городам тогда... Юра качает головой. -Смотри. На тебе производство снарядной, снарядно-бронебойной, - задумывается на пару секунд, прогоняя из головы посторонние, мешающие делу, мысли. -В общем, я тебе на листок запишу потом. То, что тебе надо будет сделать. Магнитогорск кивает, и ему сложным это совсем не кажется. Он же, кажется, создан был специально для этого - нравится ему всё это производство, оно интересное. А у Юры тяжёлые мысли в голове уже прогнали всё остальное, и разбежались там, заняв каждый угол, заняв абсолютно всё. "Думай о самом худшем, Юра. Переживай, расстраивайся и злись. Мы теперь с тобой навсегда". Может, просто 200 километров - это слишком много. Может, письма ещё не дошли. Может, их перехватили или потеряли. Костя же точно их писал, никак иначе. И Юра писал. Часто и много, счёт уже на десятки пошёл - но, кажется, действительно проблема с почтой сейчас. С Пермью, например, всё хорошо. Письмо ей пришло вовремя, ответ от неё дошёл почти сразу. "Как у тебя с письмами? Все доходят? Как ты сама?" Челябинск долго вчитывался в немного помятый желтоватый лист, почему-то пахнущий войной, ракетными моторами и рекой Чусовой, где аккуратным Аниным почерком было выведено "Я в порядке. Письма вовремя доходят и от меня, и ко мне. Как ты сам?" ...тогда всем городам придёт конец. Всё разрушат, убьют всех, оставив только того, кто может быть полезен. Или вообще никого не пощадят, поставив вместо всех них немцев. Челябинск сжимает карту в руках, смяв до безнадежной испорченности остров Хоккайдо в правом углу.

***

Юра переживает. Проверяет каждый день почтовый ящик, на работе всё валится из рук, он поддаётся депрессивному настроению людей - ведь враг наступает, русские войска потихоньку отходят все ближе к Москве, и кажется, что уже хуже некуда, но нет. Оказалось, может быть ещё хуже, запросто. Екатеринбург не выходит на связь уже несколько месяцев. Челябинск даже не знает, как он там, здоров ли, в порядке - ничего. Дом у Юры идеально расположен - он каждую ночь выходит на балкон, где смотрит на север, туда, где простирается ныне город Свердловск и думает, как же там Костя, выкуривая одну сигарету за другой. Юра до этого совсем не курил - у Кости подсмотрел. Вот только сигареты совсем не помогают, злят только больше. Он все съездить хочет, но, увы, решать это не ему. Постоянный недосып, занятость, работа то на заводе, то в комиссариате - до ужаса это всё изматывает, но как можно жаловаться? Юра считает, что каждый должен внести вклад в победу. Вот он и вносит. Только... Тяжело это всё, как физически, так и морально. Челябинск выдыхает серый дым. -Костян, как же ты там, - и вздыхает с горечью. Никаких вестей от Екатеринбурга с самого начала войны. Юра уже не знает, что делать. Сорок первый год как-то слишком медленно подходит к своему концу.

***

Челябинск чужим приказам, особенно от людей, подчиняться не любит. Такой уж он, куда там. У него эта дерзкая, отчасти самоуверенная гордость росла с годами, возвышалась в душе, как Уральский хребет - снежная, высокая и величественная. Но Юра чувствует будто трещину в самом его основании - и горы обрушаются все разом, снова становятся, как когда-то, давным-давно, океаном, забрав за собой острые снежные пики, две тысячи километров горной цепи и всю свою гордость. А потому что... -Юра, из Свердловска надо важные документы забрать. Они секретные, и должны быть на моём столе завтра утром. Могу доверить это только тебе. Нарком серьёзный, почти напряжённый, смотрит на Татищева пристально и всё ждёт ответа. Думает, даст хоть небольшую передышку Юре - вкалывает ведь с раннего утра до позднего вечера, даже и не скажешь по нему, что такая огромная сила духа. -Съезжу, - кивает Челябинск. -Прямо сейчас и выезжаю. Он про документы быстро забывает - когда хватается пальцами за руль, а перед глазами за стеклом расстилается длинная, ведущая на 200 километров на север, дорога, Челябинск думает только о том, что он встретится с Костей. Как он там... Почему не пишет? Юра давит на газ. А когда-то ведь не было таких машин... И Челябинск в детстве не любил подолгу ездить в изящных, для аристократии, а не крестьянского мальчишки, каретах, вечно контролируемый Уфой. "-Юра, не плюйся на дорогу. -Мне скучно. Долго ещё ехать? -Долго. Ты сам хотел в гости к Перми, а мы только до Екатеринбурга доезжаем. -Давай в Екатеринбург! Давай дальше не поедем!" Челябинск в гости к Анечке часто не доезжал - а у Кости ему всегда нравилось, было как-то по-родному уютно и спокойно, и уезжать потом долго не хотелось. А сейчас он пропал. И разыскать его, увидеться, хочется чуть ли не до скупых слёз в уголках глаз, скрипа зубов и злости на себя, потому что переживания копятся и копятся в душе, как гигантский ком. Челябинск давит на газ в пол, выжимая из несчастной машины максимум - только бы быстрее доехать, а остальное уже не так важно.

***

У Кости в квартире пусто. Но пустота эта как будто давит - Юра медленно обходит одну комнату за другой, и чувствует, как пустота на него давит, тяготит, пытаясь придавить своим огромным весом. Челябинск в этой неживой пустоте ощущает отчаяние и потерянность. В одной из комнат у Кости на столе множество чертежей, несколько больших сумок с лекарствами и стопка каких-то листов. На стене прикреплён плакат призыва на фронт - Татищев вчитывается в выученные давным-давно слова воинской присяги, но быстро это дело бросает. И зачем Екатеринбургу тут этот плакат, интересно? Взгляд цепляется за стопку листов на столе, на них и замирает - Юра понимает внезапно, что это его письма. Аккуратно сложенные, наверняка, прочитанные не один раз, но так и оставшиеся без ответа. Мысли о Косте чувствуются, как укол в сердце, что-то тоскливое и больное, и Челябинск медленно оседает на стоящий рядом диван, прижимая руки к груди. Женщина в красных одеждах и присягой в руке смотрит как будто с укором, и Юра внезапно для себя фыркает. -Прояви ты хоть каплю сострадания. Я волнуюсь за него. И вспоминает с горькой улыбкой на лице, как Екатеринбург, который переменился совсем уж резко после Русской революции, заговорил с ним о любви. Прежний Костя на такое бы не решился. Долго, видимо, любил, но не случись такой резкий перелом в истории страны, продолжал бы молча носить всё это в себе. "Юра, ты мне нравишься. Сильно и давно". Это вообще не похоже на Костю - резко и прямолинейно. Юра поэтому долго хлопал глазами, не зная, что на это ответить, и поехал почти сразу к Оренбургу - совета просить. Разумеется, потому что не к кому больше обращаться. А девушка от его рассказа как-то совсем сильно растрогалась, и долго лишь промокала глаза платочком, ничего не говоря. И когда Челябинск уже заметно заскучал, посоветовала ему покопаться в себе, как следует, потому что "Только ты знаешь, как лучше поступить. В любовных делах нет совета, который подошёл бы всем". И Юра думал. Но ему потребовалось больше 10 лет, чтобы понять - может он ответить взаимностью, хотя свои чувства ни влюблённостью, ни тем более любовью назвать бы не смог. Любви пока действительно не было - была тёплая нежность, долгие поцелуи и чувство бесконечной привязанности. -Почему ты приезжаешь так редко? -Двести километров - это очень много. Челябинск хватает Костю за волосы и оттаскивает от своей шеи. Оба покрасневшие, лохматые, дышат часто - поддерживают какое-то время зрительный контакт. -Это мало, - парирует Юра, снова затягивая Уралова в горячий, тягучий поцелуй.

***

Он на чужом диване спокойно, мирно засыпает - и так ему хорошо и уютно, как будто у себя дома. Так и спит практически до самого вечера, и даже раздавшийся в какой-то момент скрип входной двери его не будит. -Юр? - Екатеринбург присаживается на корточки возле дивана, тянет руку и аккуратно дотрагивается до Юриной щеки. -Ты как здесь... Челябинск приоткрывает глаза и сонно пытается сморгнуть наваждение - но нет, Костя рядом более, чем реален, и одно только это осознание разгоняет, разрывает в клочки остатки сонливости. -Моё письмо так быстро пришло? - продолжает Екатеринбург, глядя неотрывно. -О чём ты? - Юра на диване резко садится и хмурится, потихоньку отодвигаясь. -Я тебе столько писем отправлял, а ты их сложил горочкой на столе, так разве делают? Хоть одно в ответ мог прислать? Эгоист ты бессердечный. Уралов вздыхает и поднимается с пола, садясь на диван рядом с Юрой. Тот пытается выглядеть грозно - губы сжимает и брови к переносице сводит, но сквозь взгляд, сквозь совсем не похожие на сердитость черты лица, через дрожащие руки проявляется нескрываемое облегчение - Костя в порядке. И Челябинску уже не до войны, не до поражений, ему ничего не нужно - только Екатеринбург рядом, не где-то там, за 200 километров на север, а совсем близко, особенно когда он хватает его за руку и придвигается ближе, и непонятно, чего в нём сейчас больше - властности или ласки. -Прости, Юр, - с грустью говорит он, зарываясь руками в чёрные лохматые волосы. -У меня тут промышленность, эвакопункты. Война же, тяжело всем нам. А письма я твои читал, когда время было, ответ тебе вчера утром отправил. Челябинск отворачивается. -Занят он был. Я тут испереживался весь, знаешь? Хорошо хоть за документами, -кивает в сторону стола, стараясь выглядеть обиженно, -за ними вон хоть отправили. Иначе так ответа и не дождался бы. -Я же тебе написал, - Екатеринбург жмётся ещё ближе, и Татищев внезапно понимает - не он один тут соскучиться успел. И не думает даже об отправленном ему письме - какая разница? Екатеринбург тут, живой и здоровый, обнимает его, а значит, всё в полном порядке. -Ладно, - ворчит он. -Но знай, я так сильно переживал за тебя - где ты там, как вообще. А ты мне уже сколько месяцев не отвечаешь. Костя улыбается, прикрыв глаза, и Челябинск сдаётся окончательно - стирает с лица обиду и ложится на чужое плечо, так просто и естественно. Горные хребты в душе обваливаются окончательно, не оставив за собой ничего - ни неровностей, ни скал, ни обломков, одну лишь безбрежную и невероятно спокойную водную гладь. Екатеринбург удивительно спокойный и молчаливый сейчас - похож на прежнего себя так, что сердце болит от чего-то томительно-приятного и непонятного, ещё и приобнимает Юру одной рукой, нежно так. Светлые, счастливые мысли в Юриной голове внезапно перескакивают на действительность - не ту, что идёт своим спокойным чередом в уютной комнате уральской "сталинки", а ту, которая рвет и мечется где-то на фронте, где идут бои, а люди умирают, под натиском врага, под свист пуль и грохот орудий. Челябинск тут же мрачнеет и напрягается. Но мыслями он не только на передовой. Плечо под головой - родное, надёжное - как связующая нить, которая напоминает, что помимо суровой военной реалии у Юры всегда есть ещё одна, своя собственная. Костя ведь всегда будет рядом с ним, и Татищев думает, что готов отпустить в небытие весь мир, оставшись только с ним, ведь ничего другого ему уже не нужно. Екатеринбург всегда рядом - их разделяет всего каких-то несчастных 200 километров на север.

***

Юре, конечно, тяжело было вставать в 4 утра и ехать на всех парах обратно домой, но даром это не проходит - в назначенное время нужные наркому документы уже лежат на столе, выглядя там особенно солидно. А вернувшись домой, он обнаруживает в почтовом ящике конверт - штамп же говорит, что письмо в нём из Свердловска. Татищева бросает в дрожь, когда он распаковывает конверт и трясущимися руками разворачивает сложенный вдвое лист. Я в порядке, ты как? Приезжай, как сможешь, я очень по тебе скучаю. Может, просто 200 километров - это, действительно, слишком много.