...au rythme des tachycardies

Их отношения начались так скоро и неожиданно. Для них обоих в первую очередь. Просто в какой-то момент жизни они осознали, что им хорошо вместе. Не было ни официального предложения, ни тем более объявления. Нагито остался всего на одну ночь… а на следующий день вдруг сменил место жительства. Стоит отдать должное Хаджимэ — он проявил необычайное упорство в вопросе. Их отношения были полны страсти, желания и тех робких моментов, присущих первой влюблённости. Мир вокруг будто окрасился в розоватые тона, и сердце трепетало при одной встрече — одном упоминании. Так скоро и завораживающе — словно танец под нарастающий темп музыки. Они не могли насытиться друг другом и всё строили, строили, строили. Ни один так и не догадался замедлиться. Их отношения не были показательными. Они ссорились. Громко, до срыва связок и битой посуды. Расходились по углам, не ночевали дома и плакали в пустой, холодной постели. Но то мимолётно, словно пламя догорающей свечи. Они мирились так же ярко, как и ругались. И мир вновь возвращался в приятно волнительное состояние. Их отношения… сложные. Лёжа в постели, Нагито буравит взглядом потолок, позволяя мыслям в голове кружиться в лихорадочном вихре. В комнате тихо-тихо, и лишь посапывание да редкие тяжёлые вздохи разрывают серебряную паутинку молчания. Комаэда вздыхает, понимая, что ему не уснуть, и осторожно поднимается с кровати, стараясь не разбудить Хаджимэ. Крадётся к столу, зажигает ночник и достаёт из первого ящика заранее заготовленные ручку и лист бумаги. Мнётся, бегает глазами по комнате и, наконец, выводит:

«Пишу тебе письмо на случай моей смерти…»

Рука зависает в воздухе, и одна-единственная мысль отдаётся в висках глухим эхом: «А нужно ли оно?» Это письмо, которое он пишет украдкой в ночи, кому оно сдалось? Нагито закусывает губу, обводя взглядом пустой лист бумаги. И вдруг всё начинает казаться ему глупым. Затея, сантименты и даже эти несколько слов — дрожащая, скачущая вязь букв. Протезированная рука невольно сминает бумагу. Комаэда не собирается умирать. Не собирался. Но однажды он загорелся странным, почти безумным желанием оставить после себя записку. Пару дней он ходил будто в воду опущенный — размышлял. Сначала, конечно, об источнике подобных мыслей. С чего это ему умирать? Он находился в прекрасном — по своим меркам — здоровье, не жаловался на плохой аппетит и даже разговаривал более одного раза в день, не получая в ответ оскорбления и угрозы. Затем одну мысль подменила другая: что он напишет? Что-нибудь простое, лаконично-короткое, но при этом глубокое и трогательное. Нагито снова вздыхает и переводит взгляд на постель. Спит, повернувшись к нему спиной. На губах невольно расцветает нежная улыбка. Комаэда усмехается себе под нос и вдруг с кристальной точностью осознаёт причину: страх. Он боится уйти внезапно. Не предупредив, не оставив после себя ничего. Прежде это его больше забавляло. Умрёт и умрёт — кому какая разница? Воочию узрев будущее, построенное на надежде, Комаэда пришёл к простому и логическому умозаключению — ему здесь места нет. А потом, словно знак свыше, случился Хината. И в какой-то момент времени судорожная идея «Я хочу умереть» подменилась «Я не могу умереть». Ему чертовски страшно. Обхватив себя тонкими руками, Нагито дрожит. Неизвестность, протянувшая ему руку, ужасает его больше всего на свете. Где-то на задворках подсознания он хочет протянуть руку в ответ, ухватиться за это слабое «нечто», но другое, более сильное чувство душит его, заполнив грудную клетку. Растекается, парализует и словно упивается — смеётся. — Нагито? Ты вообще видел время? Поток мысли резко обрывается, Комаэда вздрагивает и резко оборачивается, чуть не уткнувшись лицом в Хаджимэ. Тот стоит, сонно потирая глаза и зевая. Когда он успел проснуться? — Я тебя разбудил? — виновато спрашивает Нагито и улыбается. — Прости, я не хотел. Хината отмахивается. — Не спится? — Комаэда качает головой. — Поэтому решил заняться писательством? Что хоть пишешь? У него есть всего несколько секунд, чтобы сориентироваться. Протезированная рука вновь сминает лист и смахивает на пол. Письмо, которое должно было стать его последними словами и волей. — Ничего важного. — Он выдавливает эти слова через силу и вновь натягивает маску дружелюбия. — Ложись. Я скоро приду. — Тебя что-то беспокоит. Хаджимэ даже не спрашивает — утверждает. Едва сузив глаза и вперив в Нагито пронзительно острый взгляд — вот-вот душу вытянет и допросит. Он умел быть напористым при желании. Комаэда обожал это подсознательно. — Нет. Кто он такой? Что есть его проблемы — его надумки — на шкале чего-то общего, великого? Комаэда смотрит на Хинату с искрой сожаления в глазах. — Мы не чужие люди, — немного помолчав, продолжает Хаджимэ и делает осторожный шаг навстречу. Будто к запуганному и забитому зверьку. — Я же вижу, что что-то не так. Ты в последние дни сам не свой. Нагито жмёт плечами и неосознанно опускает взгляд, пряча его. Глаза напротив смотрят с неподкупной, бесконечной добротой, и это… убивает больше всего. Их отношения быстрые и страстные. Они гонятся куда-то вдаль, туда, где их ждёт неминуемый конец. Комаэда знает — знает наверняка, — что всё это лишь скоротечная прихоть, которая закончится так же, как и началась. В ярком, всепожирающем пламени. Закончатся отношения, закончится то лёгкое чувство счастья и нужности. Не за Талант, не за заслуги, а просто так. Нагито понимает, что дрожит. Снова. Хината без лишних слов сокращает расстояние между ними и аккуратно кладёт руки на угловатые плечи. Удивительно, но этого прикосновения достаточно. По телу тут же расплывается родное тепло, и Комаэда, уже не сопротивляясь, буквально падает в чужие объятия, закрывая глаза. — Ты можешь рассказать мне, — доверительно шепчет Хаджимэ и кладёт широкую ладонь на копну белёсых волос. Нежно проводит, перебирая прядки, и зарывается в них пальцами, прижимая Комаэду к себе. …тот готов разрыдаться. — Не сейчас, — приглушённо хрипит он и едва находит в себе силы обнять Хинату в ответ. Тянет носом знакомый запах, упиваясь чужой любовью. А-а, он свинья и мусор. Всё это неминуемо придёт к концу. Но конкретно в эту секунду, обнимая Хаджимэ, Нагито чувствует себя самым счастливым в мире человеком. И душу до краёв заполняет такое возвышенно прекрасное чувство — неописуемое и незнакомое. — Тогда пойдём обратно в постель? Взгляд мельком выцепляет смятый лист бумаги на полу. «Почему это должно закончиться так быстро?»