Поиск

Я иду за ним уже так долго, что эта дорога слилась с моей жизнью, когда – я и не заметил. В придорожных кафе и мотелях я рассматриваю трещины в столешницах, трогаю их кончиками пальцев, запоминаю ощущения – он мог быть здесь, сидеть на моем месте, пить кофе или апельсиновый сок. Я ночую в этих мотелях, обычно в номере 13, ведь он, скорее всего, просил именно этот номер. Если он вообще когда-нибудь спит. Открывая двери бесчисленных комнат-близнецов, я вглядываюсь в каждую деталь, каждый потек на обоях, каждую складку штор. Горничные в мотелях работают недобросовестно, и обрывки его тени могли задержаться здесь. Может быть, это они, маленькие и испуганные, ютятся сейчас в углу вместе с шариками пыли. А может быть, в этот раз он проехал мимо. Потом я смотрю на зеркало в ванной и сразу понимаю, стоит ли игра свеч. В этой ванной зеркала уже нет. На полу под умывальником я вижу кусочки стекла и темные капли. Они выглядят сухими; вокруг пахнет хлоркой, но уборка не добралась до щели под белой трубой. Интересно, сколько он заплатил за банальный квадрат стекла с серебром? Сколько он заплатил за то, чтобы они не звонили санитарам? Я сажусь на пол и просовываю руку между трубой и полом. Крохотный осколок впивается мне в палец. Ничего. Ничего. У меня и так ладони в шрамах. Вот. Отлично. Кровь еще не высохла, она вязкая, как сироп для пончиков. Он был здесь совсем недавно. Я облизываю пальцы. На языке его кровь смешивается с моей, и это как мартини с водкой, волшебное сочетание. Я думаю о том, что, возможно, если выбежать из комнаты прямо сейчас, мчаться к мотоциклу и ехать на максимальной скорости, я смогу догнать его еще сегодня. Но вместо этого я иду к кровати и падаю на нее, пытаясь вдохнуть легкий аромат его тела. Этим утром он сдернул покрывало, лег, не снимая высоких черных ботинок, и уставился на облака, нарисованные на потолке. Несколько минут он лежал, не двигаясь, после пошел в ванную и разбил зеркало. Я жажду смотреть его глазами, я принимаю его любимую позу – руки за голову, одна нога согнута в колене, – но от его присутствия уже ничего не осталось, кровать выжжена дотла. В скрипе двери ванной я слышу его голос: «Черт», - говорит он. – «Опять…», и у меня внутри все начинает крутиться, как на сломанной карусели. Если бы я знал, если бы я мог угадать, почему зеркала так ненавистны ему, почему он не может смотреть себе в глаза… Если бы я мог его успокоить… Когда я сплю в этих холодных постелях, под одеялами стандартных цветов, столько возможных способов приходит мне в голову. Я мог бы говорить с ним ночами при свете маленького торшера, я мог бы вместе с ним смеяться в лицо ветру на широких дорогах и вытирать кровь с его рук в ванных, я мог бы любить его со всей самоотверженностью, на какую способен. Но для этого нужно догнать его. Остановить. И попробовать познакомиться. Всю неделю шел мелкий противный дождь, и мне пришлось остановить преследование. Рассветы сливались с закатами, я понимал, что почти потерял след, и не надеялся почти ни на что. Я зашел в кафе при мотеле, мокрый, уставший, печальный. Только один столик был занят. Тощая официантка – «Грейс», гласила табличка – бродила по залу, пиная носками туфель стулья. Ладони сидящего за столиком были перевязаны бинтами со старой кровью. Я застыл у входа. Я смотрел на прикрытый газетой стеклянный столик, смотрел в зеркальные круги очков, заменявшие сейчас ему глаза, смотрел на его сгорбленные плечи, скрытые черной тканью. Сквозь природную смуглость его лица пробивалась странная, болезненная белизна. Он родился в южных штатах, в Мексике, где-нибудь ближе к Аду, но не в здешних вычищенных, прозрачных городках, похожих, как братья. Я видел его в первый раз. Конечно же, я узнал его. Он был красивее, чем я мог представить, но, конечно же, я его узнал. Я подошел к столику и сел напротив. Сердце билось так, что ребра трескались изнутри. Он читал книгу в бесцветной обложке, его руки в бурых пятнах дрожали. - Что вы читаете? – спросил я по возможности праздно, прогнав из головы другие варианты обращения я пробовал вашу кровь я пил ваш запах я жажду помочь вам я жажду Он показал мне обложку, не поднимая глаз. Поппи Брайт, «Изысканный труп». Естественно, я читал этот гимн человеческим выделениям, я обожал Ника Кейва и других певцов насильственной смерти. Но не думал, что он окажется столь же банальным. - Нравится? – спросил я. - Нет, - сказал он почти безразличным голосом. – Отвратительная книга. Нашел в сортире на полу. Не стоило поднимать. Он говорил на чужом языке, который был ему ненавистен. Дешевые очки смотрели куда-то за моей спиной, но я знал, что сейчас он меня изучает. Что ж, я сам уже выучил его достаточно тщательно. - Ты кто такой? – спросил он. Лучшая защита – нападение. - Почему вы бьете зеркала в мотелях? Он дернулся, сжал книгу, сквозь бинты проступили алые кляксы. - Давно за мной ходишь? – его голос изменился, треснул, подернулся разочарованием и страхом. – Я твой мотоцикл видел, да? На дороге? Ты журналист? Или коп? Или маньяк? - У вас перевязки неправильные, – сказал я. – Давайте, я помогу. Я протянул руку через столик, отодвинул пустой стакан и прикоснулся к оливковой коже между манжетой и бинтом. Он отшатнулся. - Ты что, псих? Зачем тебе это надо?? – закричал он. Официантка – Грейс – посмотрела на нас с ухмылкой. Я не отступал. Я наклонился вперед и снял с него очки. Он тут же закрыл глаза, опустил ресницы. - Ты это… Ты что, серьезно? Хочешь помочь? Мне? Сейчас? Думаешь, я тебя ждал всю жизнь? Черт… - от удара по столу ветхие бинты разошлись, и рука, вся в порезах, в кусочках серебристого стекла, вросших в плоть, снова изошла кровью. - Дерек! – заорала официантка. – Еще раз что-нибудь сломаешь – выгоню под дождь! Дерек. Вряд ли это его настоящее имя. - А я Рисс, - сказал я как можно более доброжелательно и обернул его руку белым платком. - Ты псих, Рисс? – он смотрел мне в глаза не дольше секунды, но я успел увидеть бронзовые лучи в черной радужке хрупкое доверие и благодарность и старинное неизлечимое пристрастие к истерикам - Я хочу помочь вам, - повторил я. - Хм… Ну, это… Приходи в мой номер через пятнадцать минут. - Вы разобьете зеркало до того, как я приду? Он наклонился ко мне. Губы искривились в попытке улыбнуться: - На этот раз, мальчик, ты пропустил шоу. Мальчик? Да он ненамного старше меня! Или намного? Я вдруг осознал, что не могу определить его возраст. Ему может быть двадцать или сорок пять, меньше или больше, - бесформенная темная одежда, мокрые волосы, стянутые аптечной резинкой, скрывали возраст и социальное положение. Я не знал даже, на какой машине он ездит. Я проводил его взглядом к выходу и сдернул вчерашнюю газету со стола. Блестящую поверхность украшали тонкие трещины. - - - Я открыл дверь номер тринадцать ровно через четверть часа. Он лежал на кровати, закрыв глаза. Рядом валялась пустая бутылка. Отлично, он умеет напиваться в рекордное время. - Иди сюда, Джимми…, - прошептал он. - Я Рисс, - сказал я. Я сел на кровать и достал из сумки аптечку. Его руки были сжаты в кулаки. Я срезал бинт с правой руки, нежно и осторожно. Он почти не дышал, ресницы дрожали, как в беспокойном сне. Но я знал, что он впитывает мои прикосновения, запоминает меня, проверяет. Я Рисс, я преследую тебя бесконечно долго, и ты должен научиться отличать меня от других. Я вытащил даже самые мелкие осколки, поднял его руку к губам и поцеловал каждый окровавленный палец. Я не мог не проверить его тоже. Я не мог не попробовать его кровь живой и горячей. Он ошарашенно смотрел, как я облизываю губы. - Ты псих, Рисс, - сказал он. – Ты что делаешь? Ну вот. Я ошибся. Я решил встать и уйти до того, как совсем разочаруюсь в нем, но он по-дамски изящно протянул мне другую ладонь и спокойно улыбнулся. - Ты обещал помочь? Помогай… Я сложил бинт вдвое и завязал ему глаза. Я буду защищать тебя от твоего отражения, каким бы оно ни было, Дерек Я раздевал его медленно, разглаживая каждую складочку, снимая слепки с каждого изгиба и контура. Он лежал замерев, на губах дрожала улыбка, он ждал моих движений, как спасительной манны. - Никто ведь не любил тебя раньше? – шепнул я ему на ухо и скользнул по матовой коже, как лента из шелка. никто не слушал тебя не понимал никто не видел тебя - Кто ты, Рисс? – простонал он в ответ на мои поцелуи. Я пришел заполнить твои трещины вылечить твои раны твою душу, брошенную в осколках, я возвращаю тебе. Я возвращаю тебе мои одинокие ночи, мои фантазии, мои сны о твоем теле, мои поиски и погони, и капли твоей крови, слизанные со стекол, они на моем языке сейчас, и я отдаю их тебе все. Я вдыхаю в тебя избавление я искал тебя и я тебя нашел Он выгнулся, закусил губу и упал на кровать, вцепившись в простыни, контрастно темный на белом, волшебный трофей моей охоты. В каждой капле его пота я видел свое лицо. - Черт, и кто догадался тебя так испортить, мальчик? – выдохнул он. Я лег рядом с ним провел плавными линиями по груди слова моей клятвы я – Рисс бери меня без прошлого бери меня в этой секунде немедленно, - сказали его губы, и его пряный летний запах дождем полился в меня, и я восхищался его силой и гибкостью, и я тоже рвал белую ткань, и кричал его холодное фиктивное имя, и вбирал в себя тонкие зеркальные иглы его ласк. Я проснулся среди ночи один, в пустом номере, без записки и знака, по другому и быть не могло, он просочился сквозь пальцы, как делал всегда. Но за ним – и этого он знать не мог – теперь оставался след, сотканный из ночи со мной, из воспоминаний обо мне, из букв моего имени. Я нашел тебя и я тебя не отпущу Он сбежал громить зеркала, и я поехал за ним туда, где их было больше всего. В старый луна-парк за милю отсюда. Я стою у дверей «комнаты смеха», жуткого лабиринта искривленных зеркал, над моей головой горит полумертвая лампочка, и раскрашенные стены – клоуны-убийцы, грудастые бабы, дети, чьи улыбки на самом деле – гримасы ужаса, – глотают желтые блики. Внутри должно быть совсем темно, прозрачные двойники прячутся вглубь коридоров и там ждут его неровных шагов. Я слышу звон стекла, до боли знакомый звук, и захожу. Он идет ко мне, его глаза пусты, он идет по черной дороге меж полированных стен, и фонарик в его руке выхватывает зеркала из тьмы, прежде чем они разлетятся на сотни кусков. Кровь капает с его пальцев и окрашивает стекляшки в розовый. Звон и хруст осколков под ногами звучит как мелодия, как странная погребальная песня его рассудку… моей прошлой жизни… всем чудовищным луна-паркам в мире… и миру – самому по себе. Он замечает меня и опускает руки. Он смотрит мне в глаза – почти без страха, устало, печально и безумно. Если я и могу что-то сделать, то вот он – последний момент. Холодной рукой он поворачивает мою голову к зеркалам. «Ты видишь что-нибудь?» - спрашивает он. – «Хоть что-нибудь видишь?…» Нет, - говорю я. Ничего особенного, ничего, кроме твоего отражения с огромной головой на коротких ножках. Он улыбается, как найденный ребенок: «Значит, там все-таки… Значит, это просто я не могу…» Я обнимаю его и шепчу что-то о казусах восприятия, ошибках рефракции и прочем подобном. Я смотрю в последнее зеркало справа от меня и вижу пустоту между своих рук. В этом зеркале я один. Мы стоим на перекрестке коридоров в комнате смеха, его голова – у меня на плече, и я понимаю, что только теперь он мой. Я – Рисс, и ради спасения ты поверишь моей лжи.