Самый худший

Вспышки боли проходили сквозь её тело, подобно ударам молний. Хотелось кричать, не останавливаясь, и кажется, она и в самом деле кричала. Гермиона словно оглохла, и единственным звуком был стук её сердцебиения в ушах, быстрый, неравномерный. Боль накатывала и снова уходила, медленными волнами омывая её тело, унося за собой её рассудок. Минута за минутой, но ей казалось, что прошли долгие часы перед тем, как это, наконец-то, прекратилось. Чувства (иные, кроме боли) начали возвращаться, также как и слух. И первым, что она услышала, был несколько безумный низковатый смех. — Что, маленькой грязнокровке больно? Гермиона приоткрыла глаза и дёрнулась назад: лицо Беллатрикс было совсем близко от её собственного. Она ухмылялась и выглядела крайне довольной, ещё бы! В последнее время, с тех самых пор, как они поймали их, пытать Гермиону было её любимым занятием. — Твои крики — музыка для моих ушей, — Беллатрикс наклонила голову в бок и палочкой приподняла подбородок Гермионы, глядя ей в глаза. — А тебе разве не нравится? Гермиона дёрнулась назад, пытаясь вырваться из хватки Пожирательницы, но у неё не получилось: не хватало сил, да и женщина держала крепко. Беллатрикс притворно обиженно надула губы. — Неужели нет? Вот досада. Ну, — она сделала вид, что задумалась, и потёрла пальцем подбородок. — Ты всегда можешь сказать, где Поттер, и я тебя отпущу. Скажешь? Нет? Ладно… Круцио! Гермиона опять закричала и скорчилась на земле, выгибаясь в спине от приступов боли. Но лучше пусть страдает она, чем скажет, где Гарри, и того убьют. Гарри был их последней надеждой, если он погибнет, то Орден Феникса и остальные, скорее всего, потерпят поражение. Её пытают вот уже несколько дней, может, около недели. Иногда это Фенрир, иногда Родольфус, но чаще всего, конечно, Беллатрикс. Раз за разом, боль за болью, она опускалась рядом с ней на колени и шептала на ухо, поглаживая пальцем по щеке: «Ну же, девочка, будь послушной, скажи мне, где Поттер? Не хочешь? Круцио, круцио, круцио!» Временами, когда Беллатрикс была в хорошем настроении, она давала Гермионе попить. Правда, не воду, а огневиски. Она держала её за подбородок и медленно вливала ей в рот алкоголь, смеясь, когда Гермиона начинала захлёбываться. — Лучше? — ухмылялась она, а Гермиона кивала в ответ, потому что знала, если она ничего не сделает, за этим последует очередной круциатус. Дни тянулись за днями, ей казалось, что она окончательно сошла с ума от вечной боли. Она словно стала ждать, когда же придёт Беллатрикс, не спеша обойдёт по кругу, осматривая, прижмётся сзади, и прошепчет: «Какая ты красивая, грязнокровка, может, немного поиграем, небольшое веселье нам не помешает… А потом, как обычно. Давай?» За этим следовали минуты полные микса острой боли и наслаждения, потому что Беллатрикс никогда не заботило то, что чувствовала Гермиона. Она хотела развлечения, и она его получала. Гермиона никогда бы себе в этом не призналась, но ей начинало это нравиться. Это тянуче-колющая сладость на губах и в теле, когда Беллатрикс опускала палочку, но ещё не произносила следующее заклятие. Она ждала это каждый день. Она совсем сошла с ума, прямо как Беллатрикс. Она мечтала о том, как поцелует эти полные алые губы, запустит руки в кудрявые чёрные волосы, притянув женщину к себе, прижмётся к ней, вдохнёт её запах и попросит, умоляя: «Ещё один раз, ещё один…» — Гермиона, ты любишь всех монстров? — спросила у неё Луна однажды вечером, когда её только притащили обратно в подземелье. «Это не любовь», подумала Гермиона, облизывая окровавленные губы, «это не любовь. Это помешательство, наваждение, бред. Это не любовь». — Только одного, — ответила она. — Самого худшего.