Самый лучший злейший враг

— Со мной лучше не ссориться. — Почему? — Я не умею прощать. Эшли хочет спросить: а кто ты вообще такая? Но Эшли молчит. Не потому, что принял к сведению ею сказанное, а потому, что знает: не переспоришь. ** У Готики не лицо — пантомима, на которой застыло выражение вселенской гордыни.  Полуприкрытые веки, уничижающий взгляд; пренебрежительно поджатые губы и профиль — как у борзой. Это она выбирает, с кем разговаривать и разговаривать ли вообще. Это она до тебя снисходит. Эшли хочется дать ей пощёчину, чтобы не зазнавалась, но Эшли не поддаётся ложному чувству несправедливости. Эшли её не трогает — ни физически, ни словесно. Хватает стыда не трогать. ** Готика худенькая, костистая, и в её случае это кажется чертою характера. Об неё пораниться — нехрен делать. Эшли делает вид, что её ноги ну вообще его не интересуют, и тогда она кладёт их к нему на колени. Эти великолепные, усеянные родинками, бёдра. Эшли хочется упасть ничком в парту и выть. И Готика знает это. Она знает его от начала и до конца, как если бы они были знакомы всю жизнь. И это, почему-то, не кажется удивительным. ** Перед ним Готика плакала больше, чем перед матерью во младенчестве, потому что Эшли, в отличие от мамы, её не судит. Эшли делает вид, что его волнуют её проблемы, но не слишком старается, чтобы нечаянно её в этом не убедить. Она берёт его за руку, когда вздумается — и Эшли чувствует, как всё внутри поднимается; и сердце стучит неровно; и слова учителя превращаются в бессвязное бормотание. И то ли этот трепет вызван порывом нежности, то ли ощущением превосходства — Эшли точно не знает, но второй вариант, конечно, звучит правдивее. Эшли делает вид, что для него их сомкнутые ладони — обыденность, не стоящая внимания. Эшли делает вид, что его волнуют её проблемы, а не удовлетворяет факт их наличия. Эшли делает вид, что не преследует цели ею руководить. И Эшли расшибётся, но выиграет эту гонку. ** — Со мной тоже, — говорит он однажды, — лучше не ссориться. Готика курит свою женскую сигарету через мундштук, смотрит на петляющий спиралью дым и, совершенно спокойная и любующаяся собою со стороны, улыбается уголками губ. — Почему? — А ты себя потом не простишь, — небрежно бросает Эшли. Плечи Готики опускаются. Она вопросительно изгибает бровь и ждёт объяснений. И знает, что не дождётся. И не так уж они ей нужны. Просто сейчас она — на вершине, смотрит на него с высоты птичьего полёта, приторно улыбается и не машет ручкой. Только вот Эшли не топчется у подножья в растерянности. Эшли занимается своими делами и не собирается смотреть вверх. У Готики губы сжимаются в тонкую полосу, а вишнёвые сигареты вмиг становятся горькими. Это ей не по вкусу. Но кто её, собственно, спрашивает? ** — Мне мама всегда говорила, что меня такую мерзопакостную никто не полюбит. Та же тёмная кухня. Те же трусы и растянутая футболка. То же стынущее какао. Это уже привычка — собираться здесь по полудню и несерьёзно разговаривать о серьёзном. Эшли жуёт конфету; двигает челюстями настолько медленно, что это начинает бесить. С набитым ртом он не разговаривает. Но Готика подозревает — нет, она знает это и может свидетельствовать против него на Страшном суде, — что молчит он банально из вредности, а не потому, что того требует этикет. Дожёвывает. Отпивает глоток какао и отвечает: — Мне мачеха тоже так говорила. — И что в итоге? — В итоге нашёлся Клот. — А я что? — А ты меня не любишь. Ты и Оскара своего не любишь. Ты никого не любишь, только пытаешься себя в этом убедить. — Об Оскаре я забочусь, — не так уверенно, как хотелось бы, возражает Готика. — А ты меня отвергаешь. — А Оскар не нуждается в этой заботе, знаешь? — Нет, не знаю, — огрызается Готика. — Ну, когда надоест из себя строить мать-героиню, тогда и поговорим. Готика слабо поглаживает виски, зарывается пальцами в волосы и смеётся — раздражённо и в то же время бессильно. — Тебе так нравится меня жизни учить? А, Гулфэнгс? — А тебе так нравится любую правду записывать в нравоучения? Уж поверь, я с тобой нянчиться не намерен. — Да ты ни с кем, как я погляжу, нянчиться не намерен. Только с Тыквардом носишься как курица с яйцом. Эшли неторопливо отхлёбывает какао, смотрит прямо перед собой равнодушным взглядом и всем своим видом даёт понять, что не намерен продолжать этот разговор. Но Готика представляет, как натягивает узды, — и едва ли она способна отличить фантазию от реальности. — Чё молчишь? — спрашивает. — Нечего сказать? Я тебя твоими же методами. Перетягивает кружку с какао на свой край стола, отглатывает немного. — Ты ведь его тоже не любишь. Ты — грех во плоти, а Клот — божья тварь. Ну чё ты молчишь. Чё ты молчишь, я спрашиваю? Ну давай, давай, скажи, что права, скажи! — Не угадала, — Эшли улыбается ей назло. Кружка с какао пикирует на пол и разлетается на осколки. У Готики от ярости дрожат руки. — Сука, — смеётся она сквозь зубы. — Какая ты сука, Эш. — Спасибо, — Эшли кивает, изображая признательность, и смотрит на неё долгим взглядом, — за комплимент. И правда, думает Готика. Ничего такого компрометирующего я не сказала. И хочется разрыдаться. От злости. ** Подпусти его ближе. Позволь ему просто быть. — Я не могу так, Эшли, — говорит Готика, поджимая губы. — Мы слишком разные. — А по мне так — наоборот. Эшли смотрит на неё с привычным бесстрастием, и Готика по обыкновению чувствует себя дурой. Ветер робко касается её красных прядей и сметает их на высокий лоб. — Я не могу, — повторяет и тупит взгляд. — Делай что хочешь, — отмахивается Эшли. — Только меня пусти. Готика в панике распахивает глаза. — Куда пустить? — К Тыкварду. Я ему обещал с домашней работой помочь. — А… Ну иди. Смотрит Гулфэнгсу в спину и нервно перебирает пальцами. Только бы по-настоящему не ушёл. ** Эшли видит, как Готика плачется в чужое плечо, видит, как она отказывается от своих планов по первому зову Оскара. У Готики гордости — через край, только толку от этого никакого. Других обидит, себя — унизит, — и круг замкнётся. Эшли стоит в стороне, а хочется рвать на части — её недоброжелателей и её саму. Когда же ты поумнеешь, Готика. Когда же ты будешь под стать Великому? Эшли понимает, что потерялся, когда начинает предпринимать попытки разорвать её дружбу с Оскаром. — Ну как же так, Эш? — голос у неё слабый, горестный, а на худых щеках блестят слёзы. — Я ради него — из кожи вон, а он меня в толпе не отыщет, если придётся искать. — Кончай убиваться, — жёстко говорит Эшли. — И с ним кончай. Ты меня достала уже. Вы оба меня достали. А сам впечатывает кулак в стену. И разбивает косточки — до сукровицы. *** Приехали, думает Эшли, утыкаясь лицом в подушку. Нашёптывает проклятья и жмурит глаза до мушек. Приехали. Привязались, влюбились в ту, которая сама себя топит, ещё и призывает ей в этом помочь. Приехали. При-е-ха-ли. Главное теперь умом не отъехать. (чего, наверное, не получится)