Самый подходящий день

Лето в самом разгаре, и вода, пусть и теплая, приятно охлаждает тело. Ноги вязнут в мокром песке отмели, когда Цзян Чэн ступает в озеро. Еще несколько шагов — а дальше можно плыть, уже не поднимаясь на поверхность. На глубине бьют ключи, и гораздо прохладнее. Гости Юньмэн Цзян, удивлявшиеся, как долго адепты ордена могут находиться под водой и насколько быстро умеют плавать, обычно слышали в ответ шутки, что местные дети учатся плавать раньше, чем ходить, а озеро для них — как родной дом. На самом деле это правда: озеро действительно их дом, и они в любой момент могут туда вернуться, остаться надолго. Но об этом, конечно, посторонним никто не рассказывает. Цзян Чэн возвращается обратно, выныривает почти у самого берега и начинает выискивать взглядом Вэй Усяня. Тот добрался до озера раньше, должен быть где-то рядом. Его не видно, но сестра уже тоже здесь. Она раздевается гораздо медленнее, не разбрасывая одежду как попало. Это красиво — и Цзян Чэн смотрит, чувствуя, как расходится внутри приятный жар предвкушения. Лотосовые листья неподалеку колышутся подозрительно активно, но Цзян Чэн не отвлекается на них. Сегодня все будет по-другому, и от этого слегка тревожно — слишком важно то, что они собираются сделать. Скорее всего, их предки посчитали бы выбранное время поздним — лучше бы еще весной, а сегодняшний день слишком солнечным — кто же выбирает такой день, чтобы зачать хорошее потомство. Но в них, во всех троих, слишком много человеческого; под яркими лучами вода кажется особенно заманчивой, а свежие лотосовые листья — еще зеленее. И самое главное: некому говорить, что и как им делать, всех старших уже несколько лет как забрало озеро. А они и так откладывали слишком долго. После войны стало спокойнее, теперь можно. Цзян Чэн дожидается, пока сестра войдет в воду, а потом плывет к ней, замечая краем глаза, как то же самое делает Вэй Усянь, наконец выбравшийся из своего укрытия. Сегодня они не уйдут на глубину, останутся в мягком прибрежном иле. Им не рассказывали настолько подробно, но Цзян Чэн и сам чувствует, что так лучше. Будто древняя память постепенно пробуждается, и теперь они знают многое из того, о чем раньше не подозревали, а инстинкты дополняют остальное. Все обязательно получится, должно получиться. Беспокоиться даже о таких вещах — тоже слишком по-человечески. Вэй Усянь успевает раньше: выныривает рядом с сестрой, подхватывает ее на руки. Даже спустя время непривычно думать о нем, как о брате. Но кровь не обманешь. Вэй Усянь веселит сестру, и она заливается долгим звонким смехом. Он опускает ее в воду осторожно и бережно, хотя в воде сестра гораздо сильнее их обоих. Наверное, их предки были довольно темными тварями, раз для озера энергия инь всегда была предпочтительнее. Вэй Усянь проводит ладонями по ее груди и талии, гладит ниже — и его рук уже совсем не разглядеть под водой. Но Цзян Чэн и без того знает, что он там делает: видел не раз, чувствовал сам, когда Вэй Усянь ласкал его. Цзян Чэн хорошо знает тела их обоих — на ощупь, на вкус и запах; то, как они отзываются на прикосновения и поцелуи. Страшный грех для любого обычного человека, нечто совершенно естественное для потомков водных тварей. Уже несколько лет они брали друг друга часто, по-разному: в палатках военного лагеря в Ланъя, на постели дома, в водах озера из-за неудержимого желания — плата за то, что тянули до последнего. После сегодняшнего дня телесной близости будет хотеться уже не так сильно, и Цзян Чэн не уверен, что рад этому. — Мы можем заниматься этим и дальше. — Вэй Усянь смотрит на него, и Цзян Чэн понимает, что подплыл слишком близко: теперь они тоже замечают его настроение, почти угадывают мысли. — Не обязательно же все делать только из необходимости. — Не волнуйся, А-Чэн, мы всегда будем вместе, — говорит сестра. Ее тонкие руки по-прежнему лежат на плечах Вэй Усяня, Цзян Чэн чувствует отзвуки ее удовольствия. Сестра все-таки собирается выйти замуж за Цзинь Цзысюаня — решение, однозначное выгодное для Юньмэн Цзян, теперь даже больше, чем прежде. Будь дело только в расчете, Цзян Чэн понял бы, но он ей действительно нравится. Цзян Чэн пока не уверен, что у нее получится быть с ними всеми одновременно. У берега совсем мелко, он становится на ноги, и вода не скрывает шрама от дисциплинарного кнута их клана, использованного руками чужаков, без права у них и без преступлений с его стороны. В Юньмэн Цзян никого не наказывали кнутом — он хранился в Пристани Лотоса только как дань обычаям человеческих кланов, попыткой не выделяться слишком явно. Те чужаки поплатились за все, что сделали; многие остались в озере гулями — слишком напуганными, чтобы даже нападать на простых людей: у озера есть хозяева, и они гораздо опаснее такой низкосортной нечисти. Цзян Чэн чувствует, как губы кривятся в усмешке, больше похожей на оскал. Вэй Усянь в несколько гребков подплывает к нему, обнимает, становясь рядом. У него тоже есть оставленные ими шрамы — Цзян Чэну кажется, что если прижаться теснее, он сможет почувствовать неровность давнего ожога на его груди. Но Вэй Усяня это беспокоит гораздо меньше. Он снова опускает руки под воду, ласкает Цзян Чэна так же, как совсем недавно сестру — медленно гладит, неглубоко проникает пальцами — это привычно и приятно. Успокаивает. — Не думай об этом, с ними мы уже разобрались, — говорит он, почти касаясь губами его уха. — Не надо портить тяжелыми мыслям такой хороший день. Сестра тоже подходит к ним, обнимает его вместе с Вэй Усянем, и становится совсем спокойно. Все-таки они слишком хорошо друг друга чувствуют, такая крепкая связь — редкость даже для главной ветви клана. Цзян Чэн не знает наверняка, почему она возникла, но думает, что причин много: они росли вместе, успели познать друг друга во всех смыслах. И они остались одни, последними из рода. Его семья. Цзян Чэн тоже обнимает их, чувствуя, как даже от невинных прикосновений просыпается желание. Член Вэй Усяня упирается в его бедро, в лоне сестры, когда он проникает туда пальцами, — горячо и влажно. — Пусть Цзян Чэн будет первым, — говорит Вэй Усянь. — Ему нужно самое лучшее яйцо. Дурак, хочется сказать Цзян Чэну, у сестры не может быть плохого потомства, все оно будет лучшим — и сейчас, и в следующий раз, если они решат пройти через это снова. Но сестра улыбается ему, раскрывая объятия, — и он не смог бы противиться ее зову, даже если бы хотел. А он не хочет. Они отходят ближе к зарослям осоки: Цзян Чэну больше нравится на глубине, но для сестры будет удобнее так. Она утягивает его с собой, ложится в мягкий песок и теплую неглубокую воду, а Цзян Чэн входит в нее. В любой другой день он бы ласкал ее гораздо дольше, трогал небольшие груди с острыми от прохлады сосками, заведя руку между ними, перекатывал бы между пальцами небольшой плотный бугорок, — но сейчас инстинкт торопит, не позволяет медлить. Сестра тоже чувствует это: чуть сжимает его коленями, мягко подается навстречу, чтобы он поторопился. Он подчиняется ее желаниям: целует и начинает двигаться. Она как вода, прохладная и притягательная — Цзян Чэну кажется, что ему никогда не надоест пить ее, не удастся утолить эту жажду. Даже не видя, он чувствует присутствие Вэй Усяня, с ним рядом спокойнее. Вэй Усянь предлагал, чтобы в этот раз был только он, а Цзян Чэн смог бы не отвлекаться от дел клана, но он не захотел. Сестра улыбалась тогда мягко и одобрительно — он знает, ей тоже хочется создать с ними общее потомство. От них она понести не сможет — а Цзинь Цзысюаню родит наследника. Который, несмотря на примесь крови Цзиней, тоже будет частью их семьи. Он продолжит их род так же, как те, кого они зачнут сегодня. Цзян Чэн знает, что должен дать сестре свое семя — все остальное, нужное для зарождения новой жизни, у нее и так есть. Толкнувшись в последний раз, он замирает, изливается в нее, но не выходит сразу — наоборот, вжимается еще плотнее. Снова хочется поцеловать ее, но Цзян Чэн не уверен, что не помешает: ее глаза закрыты, она выглядит сосредоточенной, будто контролирует в этот миг то, что происходит внутри нее. Цзян Чэн хорошо знает тело сестры: оно тонкое, хрупкое и мягкое, — но сейчас он отчетливо чувствует, как между ними твердеет, горячо пульсирует, новая растущая плоть. Наверное, Цзян Чэн тоже меняется: ему кажется, будто он смотрит сквозь толщу воды, зудят кончики пальцев, немного ломит тело. Он читал об этом в старых книгах их клана, знает, что делать, когда это начнется. Сестра наконец открывает потемневшие глаза. Она выглядит непривычно отстраненной, но ласково касается его плеча, когда он вытаскивает из нее обмякший член, теперь уже сам ложится в помутневшую от потревоженного ими ила и песка воду — и раздвигает для нее ноги, чтобы она могла прижаться вплотную. Еще ничто не было для него настолько желанным. Она совсем легкая, ложится поверх него, и он обнимает ее, придерживая — сложно отделаться от мысли, что ей по-прежнему нужна их с Вэй Усянем защита. Ее бедра прижимаются к паху, пока что короткий отросток яйцеклада слепо тычется между ягодиц. Цзян Чэн собирается потянуться к нему рукой, чтобы помочь, когда чувствует прикосновение: длинные пальцы проникают внутрь, растягивают быстро, почти грубо — и это никак не может быть сестра. Вэй Усянь направляет в него крепкую, скользкую плоть сестры и ложится в воду рядом, не прекращая то и дело трогать их обоих. Цзян Чэн ничего ему не говорит, понимает, что сейчас он все равно не сможет по-другому: их общее возбуждение влияет и на него тоже, возможно — даже сильнее, потому что не находит пока выхода. Цзян Чэн ощущает его нетерпение и желание почти как свое, оно затягивает как водоворот. Сестра тоже чувствует: притирается к нему плотнее, чуть двигает бедрами, будто пытаясь оказаться еще глубже. Позже сестре понадобится и семя Вэй Усяня, так что он будет ждать, пока между ней и Цзян Чэном все не закончится. Это долго: та часть, которую он чувствует сейчас в себе, все еще растет, он не знает, когда она остановится, сколько времени потребуется после. Цзян Чэн поворачивает голову, смотрит в горящие темным жадным огнем глаза Вэй Усяня, на его пересохшие, несмотря на избыток воды вокруг, губы. А потом, продолжая придерживать сестру одной рукой, кладет ладонь ему на затылок и притягивает к себе, целует — и тот отзывается благодарным вздохом, приоткрывает рот, впуская язык. Его напряжение становится не таким отчетливым, водоворот затихает. То, что сейчас происходит в глубине тела Цзян Чэна, совсем не похоже на близость с мужчиной. Нет тех сильных рывков, навстречу которым хочется подаваться, распирающее поначалу ощущение не сменяется приятной наполненностью, когда мышцы расслабляются — наоборот, оно, поначалу почти незаметное, нарастает, пока входящий в него отросток плоти становится длиннее и толще. Цзян Чэну кажется, что если положить ладонь на живот, можно будет почувствовать его даже снаружи, настолько далеко он уже пробрался в него. Это не должно быть приятно — но ему хорошо, возбуждение разливается по телу, член снова наливается силой, и сестра вряд ли может этого не замечать. И она замечает — коротко улыбается ему, напоминая обычную себя, несмотря на чуть изменившиеся черты, и он понимает, что это неторопливое возбуждение — ее работа. Цзян Чэн ей благодарен. Пусть это и не его ощущения, но они общие — а это то же самое, что собственные, Цзян Чэн уже давно привык не разделять их. Он точно знает, когда в нем оказывается яйцо: сестра вдруг напрягается, вздрагивает — и он прижимает ее еще ближе, чтобы удержать. Она хмурится, мучительно сводя брови, но, несмотря на это, он чувствует короткую вспышку ее радости, удовлетворения и совершенно не такого, как обычно, наслаждения. От ощущения того, как что-то большое и плотное проходит по всей длине яйцеклада, оказывается в глубине тела, пробирает приятной дрожью. Изнутри окатывает жаром, согревая как будто не только его, но и по-прежнему льнущего к нему Вэй Усяня, и Цзян Чэн снова изливается, даже не понимая, когда успел подойти к сияющему пику. Его семя растворяется в воде, как жертвоприношение озеру. Сестра выходит из него, и от долгого тянущего ощущения Цзян Чэн выгибается, упираясь затылком в мокрый песок, невольно сжимается. Сестра целует его, коротко и мягко, ласково гладит по щеке, но надолго не задерживается: для нее еще ничего не закончилось. Приподнявшись, Цзян Чэн впервые видит то, что совсем недавно находилось в нем, — длинное, поблескивающее на солнце как чешуя. Это странно и красиво. В древних книгах говорится, что когда-то их предки выглядели совсем иначе, но за долгое время с людьми потеряли прежнюю форму. Сестра соскальзывает с его груди, и Вэй Усянь ловит ее. Ощущение его счастья настолько яркое, что обжигает. Он прекатывается, оказываясь поверх нее, укладывает на илистое дно мягко, но берет ее грубее, чем обычно — быстрые, резкие движения, которые обычно достаются не ей, а Цзян Чэну, напористые поцелуи и пальцы, сжимающие соски сильнее, чем, наверное, стоило бы. Но сестре нравится, она подается ему навстречу с непривычным жаром, стонет коротко и громко, ее тонкие пальцы с острыми ногтями царапают его спину. Цзян Чэн не вмешивается — слишком сильные и острые эмоции, слишком много, чтобы он мог их сейчас выдержать из-за того, какими расслабленными стали вдруг тело и мысли. Это пройдет, но пока ему больше нравится смотреть на них со стороны, улавливая отголоски чувств. Яйцеклад сестры длиннее члена Вэй Усяня, выглядит иначе — но ласкает он его так же, как ласкал бы Цзян Чэна, если бы брал сейчас его. Вэй Усянь изливается в нее, застывает напряженно, и сестра обхватывает его ногами, удерживая в себе. Они почти не разделяются и после, когда приходит время: Вэй Усянь сдвигается чуть выше — и уже яйцеклад сестры медленно погружается в его тело, направляемый их руками. Скорее всего, принимать его вот так, когда он уже достиг своего окончательного размера, труднее, но Цзян Чэн не сомневается, что Вэй Усяню будет хорошо: сестра позаботится о том, чтобы он тоже получил удовольствие. То, что они делают, напоминает ритуал — красивый, древний. В их лицах все больше проскальзывают образы предков: заостряются черты, становится как будто серее кожа. Цзян Чэн замечает, какие сильные у сестры пальцы, когда она крепко сжимает ими бедра Вэй Усяня, с усилием проталкивая в него последнюю малость серебристой чешуйчатой плоти, какие длинные у Вэй Усяня клыки, когда он замирает, запрокидывает голову — и все-таки кричит, второй раз за сегодня достигая сверкающего пика одновременно с сестрой. Сейчас их голоса совсем не похожи на человеческие. Цзян Чэн чувствует, что у них все хорошо, все получилось так, как надо. Скоро их семья станет больше. Цзян Чэн не дожидается, пока они разомкнут объятия: скорее всего, теперь, когда спешить уже некуда, они еще долго будут лежать рядом у берега, он успеет вернуться к ним. Теперь, когда они закончили, круговорот мыслей и чувств затихает, отпускает и накатившая поначалу слабость. Он ныряет с головой и плывет как можно быстрее, надеясь, что поток воды вымоет из волос песок и ил. Отложенное в него сестрой яйцо пока невозможно почувствовать, но Цзян Чэн знает: оно там. Будет расти, становясь все заметнее, пока их общий ребенок не появится на свет, вдохнет воздух мира людей и впервые погрузится в воды озера. Он не жалеет о том, что они сделали.