Алло-уходи-спасибо

Ночь поздняя. Мрак. А на кухне кафель до жути холодный. И сидеть на нем в тонких пижамных штанах неудобно до ужаса. И прижимать к себе телефон в судорогах тоже не хочется. Как и не хочется кому-то звонить и просить приехать как можно скорее. Но тепло чужого тела рядом невыносимо нужно. Как поступить? Одна цифра — и номер на случай экстренных ситуаций уже вызван. В трубке гудки, словно нарочно, медленные и тягучие. «Алло» тоже такое сонное раздается. Непреодолимое желание отбросить устройство в сторону волной поднимается, но уже «Конечно, приеду» покорно звучит из динамика. Подниматься с холодного кафеля совершенно нет желания. Пусть он и жгучий, и твердый, и противный, но встать – дополнительные усилия. Пусть его просто найдут на кухне, в белую стену недвижно смотрящим. Пусть такое пугающее, но невыносимо нужное тепло будет пытаться поднять его на руки. Потом возьмет запястья тонкие в руки, пересчитает каждое кольцо, сбиваясь. Все как обычно, так всегда происходит ночами. Он бы и извинился за все содеянное, но только ни сил, ни стремления. Сам ведь уверен, что повторит каждое действие в точности. И снова ночами будет кого-то вызванивать. Снова просить «Приедь, я не знаю, что делать. Прости.» Его кольца будут в сотый раз нежно сосчитаны, а браслеты в темноте тихо звенеть. Да и к черту эти браслеты дурацкие. Он выкидывает их в окно с облегчением. И кольца срывает с каждого пальца с прошлыми касаниями. И кидает одно за другим в форточку. Кому оно надо? Эта дурацкая нежность. Забота, которая не будет оправдана. Он бы и оправдал, да только не может. И сил ни моральных, ни физических нет. Кафель неприятно холодит ступни босые. Их в любой момент сведет судорогой, и ноги подкосятся, не удерживая тело худощавое. И руки без колец ощущают себя неуверенно, их больше не держит ничего привычного. А на полу тарелка валяется разбитая. Вдребезги, прямо до частичек мельчайших. Ее уже не собрать воедино, даже надежный клей столько взять не сумеет. И чайник на бок опрокинут фарфоровый. Его трещины черные всего испещрили. Чай зеленый «для спокойствия» пролит на столешницу мраморную. И аромат от него такой теплый, приятный. И снова кафель встречает его своими ледяными объятьями. Черный, белый, черный, белый… – считает он плитки. Потолок все такой же белый, слишком чопорно. Словно бы с высоты смотрит и усмехается. Он тоже в ответ губы в ухмылке растягивает, только те отдаются болью и тяжестью. Ничего, скоро его поднимут руки нежные. Скоро он в теплых глазах утонет. Он и хочет быть кем-то взлелеянным, и хочет быть в одиночестве горделивом. В дверь звонок попросту игнорирует, предпочтя остаться недвижимым. И когда вибрация телефона раздражает своей постоянностью, «Открой» – звучит из динамика. «Уйди» – говорит в микрофон. Но он не уйдет, как и глубокое одиночество. Или зря его в ночи разбудили? Ему приходится распрощаться с ледяным кафелем. Ноги то и дело подкашиваются, но к двери все же его приводят. Ручка опускается неподатливо и впускает гостя ночного. Конечно, он сразу замечает пропажу. Кольца, браслеты… все теперь в сугробе, на пустой улице. Как и воспоминания несправедливые. Его больше не коснутся ни разу. Нечего пересчитывать. Все, что так считали благоговейно, сейчас в снегу белоснежном покоится. Забыто и заморожено. Его не возьмут больше не руки, больше не будет тепла чужого. Ведь зачем ему это нужно? Он не хочет быть куклой тряпичной в руках опытного кукловода. Ему это лишь казалось. И его снова хватают под руки. Он вновь лежит на кровати. И снова так жаждет и хочет, хочет тепла чужого. Он вновь себе зарекается, что больше в квартиру его не пустит. Что не даст перебирать пальцы тонкие. Не позволит касаться волос русых. И знает, что все нарушит, что снова поддастся грусти. И вновь ему что-то шепчут. Это должно его успокоить, наверное. Но дело не в словах совершенно. Дело в тепле его тела. Пальцы тоже судорогой скоро сведет. Потому что он окна пооткрывал настежь. И январская вьюга проникает не только под кожу, но и в сердце, медленно бьющееся. Хочется и поцелуя, и вниз улететь с обрыва. Да так, чтоб как с браслетами-кольцами, чтобы в сугроб морозный нырнуть. Чтоб его никогда не видели. Хочется тепла на губах и ключицах. Хочется пальцы согреть наконец, а их все перебирают. Он уйдет, словно сон, с рассветом. Дверь так закроется тихо, что никто ничего не увидит, и никто ничего не запомнит. Как обычно «прости» неловкое и дыханье на тонких пальцах. «Спасибо» виноватое уже в дверь закрытую упрется и на волю так и не вылетит. А потом он снова тарелку разобьет из керамики. Даже склеить ее не попробует. Окна вновь распахнет и по пояс высунется. Прыгать пока нету желания. Он снова стену ударит в истерике. Снова крикнет, как ненавидит небо. Снова наберет номер экстренный и будет ждать на холодном кафеле. Все по кругу. Кафель-звонок-тепло. «Алло»-«Уходи»-«Спасибо».