сопротивление

      Кэйа еще никогда так быстро не бегал.       Учитывая то, что Дилюка не было на месте, где нашли кровавые обрывки, он был способен передвигаться, а это хорошо. Значит, он мог убежать от погони. А бежать Дилюку немного куда. Таким образом, сейчас капитан кавалерии на своих двоих добирался до винокурни «Рассвет», надеясь на свои логику, интуицию и знания о Рагнвиндре. В голове роились одновременно сотни и тысячи мыслей: от тех, в которых он думал, что скажет после спасения «брата», и до тех, в которых он придумывал похоронную речь. Конечно, от последних он с силой отмахивался, но всегда ведь нужно продумывать все варианты событий? Если какой-нибудь экстрасенс в тот момент попытался бы залезть в его голову, то он бы не понял ровно ничего.       И чувства были, конечно. Капитан Альберих никогда не был бесчувственной куклой, какой должен был стать для своей Родины. Кэйе было страшно. Нет, не так. Кэйа был напуган до чертиков, находился в состоянии паники. Он весь запыхался, с лица ручьем катился холодный пот, а в глазах была мутная тоска. Зрачки-спирали, поглощающие все лучи света, не пропускающие ни фотона.       Кэйа побегал мимо статуи Архонта, когда в глазах окончательно помутнело, и тело отказывалось слушаться. Если бы он выспался сегодня, если бы съел хоть что-то за последние пару дней, то сейчас не упал бы (дорогой читатель, конечно, понимает, что видения его были вовсе не от медленного умирания личности в нем). Кэйа лежал лицом в мокрой траве, и ему уже не было страшно. Он был в истерике. На плечи длиной в полметра разом свалилось так много тяжелых эмоций, которые, после месяца выгорания и аккуратного убивания себя, оказались слишком тяжелыми. Сейчас ненависть к себе пробила очередной потолок. Альберих провалился в забытье… /////////////////       Снова темнота. Темнота — это опасно. Мама говорила никогда не выходить из дворца в темное время суток, потому что палящее солнце отпугивало существ, которые выползали из бездны по ночам. Мама водила малыша-Кайю к темной-темной пещере, закрытой непонятной печатью, и говорила:       — Кайа, здесь дом детей бездны, детей опустошающего ничего. Спираль бездны забирает всё, не оставляя ни малейшего кусочка живого существа. Дети спирали опасны, и тебе следует остерегаться их. Днем можешь не бояться ничего, но не смей выходить из дома ночью. Они попытаются забрать тебя, и тогда домой ты уже не вернешься. Когда придет время, ты станешь одним из них, а пока слушайся меня, и все будет хорошо.

Он станет одним из них.

Одним из тех, кто убил его братьев и маленькую сестренку Луну.

      Картины, возникшие в голове, пугают.

***

      Перед глазами снова белым бело, Кайа отрешенно смотрит на отца. Он смотрит, как папа пожирает плоть, которую так любил, чтобы остаться человеком. Мама застыла; ее взгляд не показывает ни одной эмоции, хотя выражение лица застыло в панике. Кайа не верит тому, что видит. Он — распахнутые до максимума глаза — смотрит на отца, меняющего свой бездонно-черный взгляд на осмысленно-человеческий с каждым новым куском мяса. Сейчас он — всепоглощающее безумие, именно он был опасен все это время, так почему же мама пряталась не от папы, а от какой-то пещеры? В маленьком избитом разуме Кайи мельком пролетает мысль: Мама сказала, что малыш Кайа тоже станет ребенком спирали. Он будет есть тех, кого любит?       Отец уходит. Кайа, заметив движение, забывает про всё, просыпается и бросается к изуродованному телу мамы. Папа не мог убить ее. Кайа уверен, она скоро проснется. Нужно только немного подождать. Мальчик пытается собрать останки внутренностей, размазанных по полу, и положить обратно в развороченный живот мамы. В итоге у него получается сделать что-то подобное, и Кайа садится поближе к маме, ожидая, пока она придет в себя и они пойдут спать.

Выходит, братьев и сестренку съели вовсе не твари, выходящие из пещеры?..

////////////////       Пробуждение со слезами, криками и ртом, набитым грязью и травой. Кэйа не успел подумать о чем-либо, как, будто по инерции, рванул вперед, в сторону винокурни, на ходу сплевывая землю и протирая дождевой водой грязное лицо.       В отличие от первого раза, время не тянулось — оно пролетело так быстро, что Альберих сам удивился столь быстрому прибытию к земле Рагнвиндров. В голове возникла мысль о том, чтобы упасть на землю и зарыдать от счастья, когда он увидел знакомые крыши, но капитан продолжил со всех ног бежать, глазами разыскивая Дилюка.       Возле домиков прислуги его, очевидно, не было — Кэйа стал продвигаться дальше по территории поместья, стараясь не быть замеченным. Обошел по периметру сам дом два раза. прошел виноградники вдоль и поперек. Он обошел, казалось, все поместье, но Дилюка нигде не было. Кэйа отчаялся.       «С чего я вообще решил, что он смог убежать? А что он до сих пор жив? Те куски ткани были полностью в крови, так, может, я его и не увижу больше?» — На глаза навернулись слезы, а в горле застрял ком, который сглотнуть не получалось.       Когда Альберих поднял голову, надежда наравне с отвращением к своей слабости зашевелилась в груди — он что-то заметил. Из-за деревянной телеги выглядывал кусок алых волос. Кэйа рванул с места к этой злосчастной тележке, скользя и спотыкаясь на мокрой грязи. Комок из мыслей сейчас достиг своего апогея — те несколько метров, которые пробежал капитан кавалерии, казались такими долгими…       Поворот к тележке, падение. Подняв голову, Кэйа увидел… Дилюка? Он был весь в запекшейся крови, лицо покрывал такой слой когда-то липкой жидкости, а сейчас темно-коричневой корочки, что самого лица и не было видно. Он, кажется, пытался что-то сказать… А его ли это была кровь? Одна из лодышек была оторвана, и непонятно было, сколько он тут просидел и как долго полз. Но, бесспорно, это был Дилюк. Его Дилюк. Кэйа не знал, какое выражение сейчас было у него на лице, но его эмоции описать было невозможно. Все мысли слово унесло ветрами Барбатоса, кровь отхлынула от головы. Альберих не мог видеть его в таком виде. Кэйа спохватился:       — Что же я… Дилюк! Ты меня слышишь? Сейчас… — Вытер корку крови грязной водой из лужи, снова посмотрел на лицо Рагнвиндра:

Он не дышал, а взгляд его был направлен в пустоту. Стеклянные глаза. Зрачки-спирали.

      Кэйа посидел, тупо пялясь на него, с минуту. Он был, бесспорно, прекрасен: Алые глаза, сейчас потухшие и имевшие какой-то грязно-бурый цвет, запутанная копна красных волос, перемешанная с ошметками кровавого месива, бледная аристократичная кожа. Он не мог потерять столь прекрасное создание.       «Нужно донести его Барбаре. Точно.»       Неизвестно, понимал ли капитан кавалерии в тот момент, что этому телу уже никто и ничто помочь не могло, но отказывался это принимать, или действительно, в силу того, что он бредил, не мог определить состояния человека перед ним. Но, как бы то ни было, сейчас он, взвалив 80-киллограмовое тело себе на плечи, нес его в сторону Мондштадта.       В небе красным чаем заваривался рассвет, и жители выходили на улицу, но Кэйа не замечал ни их взглядов на облитого грязью капитана кавалерии Ордо Фавониус, который с отсутствующим взглядом и нетвердой походкой нес на себе тело местного авторитета и родителя виноделии в Монде, ни того, как родители загоняли детей обратно домой, ни того, как встречающиеся на пути редкие искатели приключений отворачивались с плохо скрываемыми ужасом и отвращением на лице.       Когда Кэйа прошел через ворота в город свободы, уже было утро. Несмотря на обычные для Мондштадта суету и шум, сейчас стояла кромешная тишина. Измотанный и, по его мнению, ничтожно-выглядевший, Альберих прошел через центральную площадь и поднялся к собору в гробовом молчании окружающих. У кого-то из рук выпала корзинка с продуктами.       Дверь собора громко хлопнула, так, что все, кто там находился, услышали входящего и обернулись.       -Барбара! Иди сюда, прошу! — Голос звучал слишком жалко, но сейчас Кэйа не хотел ничего из себя выдавливать. Он устал.       Испуганная девушка выступила из толпы монашек:       — Сэр Кэйа? — Фраза была сказана так испуганно, что Кэйа невольно задумался, на нем ли его повязка. Рука потянулась к ней — на месте. — В-вы в порядке?       — Ты можешь что-то сделать с ним? — спустил Дилюка со спины, аккуратно положил на спину, сел рядом. — Он без сознания… Одной лодыжки совсем нет, но, я думаю, ты сможешь поставить его на ноги, правда?       — Сэр Кэйа, он… — Девушка еле сдерживала рыдания, изредка всхлипывая. Голос ее дрожал и, временами, надрывался. — Господин Дилюк же не дышит. Он ведь… мертв…       — Что? — На лице отразилось непонимание, которое через пару секунд сменилось нарастающем осознанием происходящего.

Дилюк уже не проснется. Он оставил его, как и все те, кто был так дорог Кайе.

      — Он совсем мерт… Господин Кэйа, вы куда?       Парень поднялся на ноги, развернулся и ушел из собора, оставив еле стоящих на ногах сестер собора в компании трупа господина Рагнвиндра.       Какое-то время Кэйа не знал, куда идет. Когда он добрел до Шепчущего леса, то понял: он идет к могиле Крепуса. Действительно ли ему нужно было туда? Конечно нет. Но, казалось, это единственное место, где его ждали.       Придя к месту, Кэйа сел прямо напротив надгробия: у него было так много вопросов. Крепус ободряюще смотрел на него с фотографии. Альберих отвернулся — он решил, что не заслуживает такой улыбки.       — Привет… Пап? Я ведь могу тебя так звать, да? Дилюк бы не одобрил… Помнишь, в первый раз, когда я назвал тебя так, он поперхнулся молоком и еще долго-долго как-то странно смотрел на меня? Я потом перестал так делать, слишком уж непривычно такое слово для меня. Я зачем пришел-то… Дело в том, что я абсолютно потерян. Я не понимаю, что мне делать и куда идти. Я подумал, ты мне поможешь. Вся моя нынешняя жизнь вертелась вокруг него: теперь мои цели и желания разрушены. Когда ты умер, он во всем винил меня, так кого винить мне? Меня уже тошнит от ненависти к себе, я устал, пап. Я должен был стать какой-то идиотской последней надеждой, спасти страну от вымирания. но я не способен на такое, я вообще ни на что не способен. Единственный человек, которого я любил и клялся защищать, ушел от меня. Я не смог спасти одного паренька, куда мне до нации? Я… Я хочу сказать, что бы ты делал на моем месте? Ты был лучшим человеком из тех, кого я видел. Дилюк так сильно восхищался тобой и любил тебя, что я даже ревновал. Расскажи мне, что бы ты сделал? Почему ты молчишь? Папа?       Конечно, могила молчала. Последний лепесток упал с завядшей лилии калла, принесенной сюда где-то неделю назад.       — Почему боги селестии так несправедливы ко мне?! Что я вам, блять, сделал?! Я ненавижу эту сраную жизнь! За что?! ВЫ ОТВРАТИТЕЛЬНЫ! Я ВАС НЕНАВИЖУ, НЕНАВИЖУ! — Слезы катились по щекам, собираясь на подбородке. Глаза, уже давно опухшие и красные, плохо видели.       — За что…       Кэйа достал меч из подпространства. Покрутил в руке. Спонтанная идея — как и сотни других — и меч уже вспорол живот бывшему капитану кавалерии. Взор помутнел, Перед глазами все двоится, Он видит перед собой лицо Крепуса — или это Дилюк? — и закрывает глаза. Теперь всё будет хорошо.

— Капитан! Вы проснулись?