В гостях

Оля была здесь всего один раз, но запомнила всё до мельчайших деталей. Запомнила ворота и тропинки. Запомнила куда пройти и на какой дорожке свернуть, но братов крест всё равно не узнала. В голове созрело гадкое осознание того, что если бы не Антон, она бы, наверное, никогда добровольно не пришла на эту могилу, просто проверить брата, посмотреть как ему лежится одному. А ещё гаже было от того, что она просто не захотела бы его проведовать, а не от того, что не смогла. Поэтому Оля сказала бы Антону спасибо, когда он написал ей в пятницу и предложил доехать до Олежи, не до кладбища, именно до Олежи. Олю, вообще-то, удивило его сообщение, будто он её ещё помнит. Конечно помнит, и даже узнал, когда увидел её в институте в первые дни Олиной новой жизни, с новой причёской и взглядом совершенно новым. Узнал и поздоровался, любезно всё объяснил и показал, а потом немного поговорил с ней, пока не начались пары. Антон был хорошим. Он всегда одет аккуратно, говорит спокойно, поступает правильно. Оля даже смогла бы влюбиться в него, как в мужчину, с которым была бы возможность пройти под руку по узкой улице, целоваться на свиданиях и узнать все особые тонкости жизни совсем по-взрослому, но тогда бы её точно вырвало от собственной гадости. Потому что это было мерзким предательством. В субботу утром Антон забрал её и повёз по сонной Москве на кладбище. Какой-то сюр, подумала Оля, когда поняла, что едет в машине последней Олежиной любви к нему же на могилу. Они с Антоном родные люди разве? Что их связывало вообще? Олежа и парочка приветов, да и только.  Антон аккуратно открыл скрипучую калитку, хотя, Оля посмеялась бы, мог бы спокойно перешагнуть заборчик. Обошёл земляной холмик, стряхнул с деревянного креста гнилые листья и вытер фотографию от мороси голой ладонью, почти нежно. Шепнул что-то фотографии и повернулся к Оле, которая стояла у заборчика, плотнее укутываясь в голубой платок. Холодно, не май месяц.  Антон поманил её рукой и убрал завядшие цветы. Оля помнила, неделю назад у Олежи был день рождения. Сколько же раз в месяц Антон сюда катается? Его своеобразная верность тоже была гадкой. Оля улыбнулась этим мыслями. Да, они друг друга стоят. Нерадивая сестра и несостоявшийся любовник. Вот так парочка.  – Привет, – тихо сказала Оля, пытаясь не скривиться. И всё. Сказать было нечего. И дело было не в Антоне, который даже не стоял над душой. Она бы и живому брату не нашла, что сказать. Инициатором всех их бесед за последние года был Олежа. Он спрашивал как жизнь, он интересовался как мама и учёба, он рассказывал про себя, про институт, про Москву. Про Антона тоже рассказал однажды. И обещал познакомить. Познакомил.  Было холодно. Ноябрь пробрался под пальто, щипнул по колготкам, кусал пальцы, когда Оля вытащила руки из карманов. Это фото Оля тоже не узнала, его выбрал папа. Олежа смотрел на неё и готов был простить все года разлуки, все ссоры и то, что она не хотела приходить сюда. Простить всю её гадость и мысли о мерзком предательстве. Лишь бы сестрёнке было легче, а Олежа перетерпит. Переживёт.  Красивый живой Олежа смотрел на них, улыбался нежно и радостно, и постепенно становилось тошно. Лучше бы она не приезжала сюда. Лучше бы не соглашалась. Лучше бы могилы не было, а был бы живой взрослый брат, который мог крепко обнять и оценить новую причёску. Который сам познакомил с Антоном и сам показал бы институт. Который пришёл когда-нибудь на её свадьбу и крестил бы её детей. Живой брат ей был нужен, а не лежащий где-то под ногами.  В машине стало резко душно и жарко. Шарф Оля стянула, уложила на колени. Антон дошёл до мусорки в ворот кладбища, выкинул старый букет, посмотрел на многочисленные кресты и памятники. Неужели он ещё кого-то ждал, подумалось Оле, плотно завязывая пакетик. В пакетике бумажный конвертик, в нём немного Олежиной земли. Вернулось слабо, но вернулось отчаянно. Не верить было гадко.  – Завтракала? – зачем-то спросил Антон, садясь на водительское место и расстегнул своё пальто.  – Не успела, – покачала головой Оля, а потом поняла к чему был вопрос. – Но я не хочу, на самом деле, – сказала она, слабо улыбнувшись, – не до этого сейчас, если честно...  – Да, понимаю, – кивнул Антон, откидываясь на спинку кресла. – Зачем земля, кстати?  – А, да так, – фыркнула Оля, махнув рукой. – Ритуал, можно попробовать провести, – она пожала плечами. Может он не сработает, но всё равно, хотелось иметь с братом хоть какой-то контакт или иллюзию этого контакта.  Но Антон это не оценил. Ещё бы. Он только фыркнул и, Оля заметила, закатил глаза.  – Ты не веришь в это? – выдохнула девушка, прищурившись.  – Нет, не верю.  – Ну конечно, – тихо ответила Оля. Почти безобразно. Почти. Если бы не верил — не приезжал сюда, не оставлял цветы и не прощался бы лёгким «Ну мы пошли». Олежи нет уже столько времени, а такое ощущение, что Антон до сих пор с ним живёт. Будто не на могилу ездить, а просто в гости. Кого он обманывает?  – Что, прости? – нахмурился Антон, посмотрев на Олю нечитаемым взглядом.  – Ничего, – сказала она, поведя плечами. – Просто тогда не понятно почему ты здесь. Если не веришь, то всё, нет его.  – Да, его больше нет, но я же его помню, – выдал Антон. Точнее выплюнул, сводя густые брови. Олю передёрнуло от этого взгляда, и невольно вспомнился грозный отец, когда-то лет двенадцать назад, – Или мне его тоже одного оставить?  – Да ты тут точно не самый важный, – фыркнула Оля, съёжившись, будто от холода. Глубоко вздохнула, набираясь смелости. Или наглости, – Ты просто строишь из себя самого хорошего; «Вот, посмотрите, я такой правильный, мне так плохо, а вот они...» – Оля ещё раз вздохнула, – А был бы он жив, то ты бы наигрался через пару лет... Олин вдох оборвал громкий хлопок двери. Антон вышел из машины, не желая больше слушать все её выводы. Это было грубо, понимала. Но ещё грубее было напоминать ей насколько она плохая. Вот совсем не понятно. Олежа был таким добрым, умным и понимающим, но почему он? Почему такие люди как Антон всегда желали самоутвердиться...  Нет, надо было извиниться. Это уже было не гадко. Это какой-то другой уровень мерзости. Лучше бы они целовались на могиле брата, а не ругались. Олежа этого точно не простит. Тошнота накатывала. Было очень паршиво.