Счастье проклятых

— Быстрее, аги, быстрее! Вы шевелитесь, как сонные мухи…О, Аллах, дай мне терпения! — источая запах розового масла, главный черный евнух сердито смотрел на своих подчиненных. Ему было трудно угодить, и новенькие жили в постоянном страхе, как бы не навлечь на себя недовольство, что при его скверном характере могло случиться когда угодно. Он всегда был невысокого роста и страдал от лишнего веса, но многочисленные пороки — чревоугодие стояло отнюдь не на последнем месте — превратили его в настоящего жирного борова. Огромные груди и круглый живот дряблыми складками нависали на пояс шаровар. Казалось, главный евнух постоянно был здесь, строгий, нависающий как скала, продолжая изрыгать проклятия по адресу ленивых подопечных. И причины, по которым этот толстяк волновался были хорошо известны, низшие рабы сами с испуганными лицами суетились, выполняя обычную поденную работу, лишь Нергиз глядел скорее долго и тяжело, но на его челе не дрогнула ни одна мускула, сохраняя прежнюю хладнокровность. В народе уже знали, что вот-вот в столицу с большой пышностью въедет или уже въехал принц Мехмед. И спрашивали друг друга: почему султан его вызвал? Может быть, его объявят наследником? И правда ли, что Падишах слег от переутомления? Хотя в серале безраздельно господствует молчание, Нергиз не удержался от кривой усмешки, самый верный и исполнительный раб от всей души желал провалиться султану прямо в Ад, а если и не сейчас, то был уверен, черти приготовили Повелителю мира самый большой котел. С утра он шел по узким дорожкам Большого базара, пробиваясь сквозь толпы нетерпеливых покупателей, и понимал, что найдет здесь мало подходящего для дворца, хотя тысячи лавок торговали всем, включая доспехи, книги, ковры, шелка, тюрбаны и драгоценности. С годами установил приятельские отношения с некоторыми торговцами Старого Бедестана, и стоило только войти под своды залов, где лежали самые лучшие товары, как встречали почтительными поклонами. Тот, кто делает закупки для гарема, считается важным человеком. Нергиз останавливался то тут, то там, выпивал чашку кофе, прислушивался к сплетням и начинал торговаться за числившийся в списке товар. Нахождение на людях позволяло если не свести на нет, то на время одолеть гложущее навязчивое и нездоровое состояние. Утро выдалось ясным и солнечным. Город проснулся с рассветом, и жители высыпали на улицы. Стамбул требовал грандиозного зрелища, и главный евнух приложил все усилия к тому, чтобы не разочаровать столицу, чтобы народ надолго запомнил въезд принца в город. Он надел высокие сапоги из мягкой золотистой замши, а на коротко остриженной голове красовался небольшой белый тюрбан с желтым бриллиантом величиной с куриное яйцо и пером белой цапли. Поверх великолепного персидского халата на плечи принца был наброшен белый шерстяной плащ с чеканной золотой пряжкой, полы которого стелились по крутым бокам жеребца. У него были квадратное лицо, тяжелая нижняя челюсть и пронзительные черные будто уголья глаза, взиравшие на мир из-под кустистых бровей, что делало его похожим на грозного льва. Толпа взревела от восторга при виде красивого улыбающегося Мехмеда. Он изящно восседал на коне и продвигался вперед медленно, время от времени приветственно вскидывая руку в белой перчатке. Каждый жест сопровождался взрывом восторженных возгласов. Запустил руку в мешок, прицепленный к седлу, достал оттуда пригоршню монет и швырнул их в возбужденную, ревущую толпу. Следом за в двигалась его личная охрана, а дальше кадины и малыши. Люди мгновенно расступились, бросившись собирать деньги. Толпа радостно ревела, и каждый раз в том месте, куда падали монеты, образовывалась дикая свалка. Мехмеда оставалось только пожалеть, наверняка при всей выдержки у притворщика уже болели скулы от не сходящей с лица улыбки. Поданным нужен был счастливый шехзаде, им легче верить в спокойствие империи. Больше самого приезда после стольких лет из Манисы старшего сына, а также хлопот по размещению и устройству его Двора — да зрит Всевышний, сейчас самое тяжелое и неблагодарное занятие принесло бы только пользу, ибо временами в глубине некогда совершенно ледяной души Нергиз ощущал нечто, похожее на вину. Вину за то, что позволил себе чувствовать, и, более того, ищет этого, абсолютно не знает, сорвется ли вниз, или же обретёт крылья. Как будто бы та часть сознания, приобретенная в школе Эндеруне, сопротивлялась: ты не имеешь права, раб Династии! Ты должен страдать, мучиться, каяться и снова страдать!.. — Нергиза тревожила причина этого приезда. Блистательная Порта знала уже двух великих султанов из династии древнего Османа: Мухаммеда II Завоевателя, покорившего Константинополь, и Великолепного Сулеймана. Империя и настоящее время процветала, но это было скорее наследие предшественников, чем заслуга нынешнего правителя. Благодаря тем немногим, не подкупленным еще Сафие слугам, он был извещен о государственных делах, но одно — быть извещенным, и совсем другое — участвовать в них самому. Поэт, музыкант, а отнюдь не мудрый политик и не безжалостный воин, во Дворце он жил слишком привольно и легко, разрушая пороками свое здоровье, фаворитки менялись едва ли не еженощно, в зависимости от его настроения, и почти забыл о Мехмеде, которого мать произвела его на свет ради одной-единственной цели; чтобы однажды он занял трон, при том, что остальные были еще детьми. А это неминуемо означало, что к тому времени когда Повелитель отправится к своим праотцам, все его сыновья, за исключением Мехмеда, уже должны быть там и встречать его. Хотя жизнь самого Нергиза и не обещала сколько-нибудь смениться в лучшую сторону, но здравствование старого султана позволяло как можно дольше держаться в стороне от интриг алчных женщин, от того, чтобы нырнуть в политическую грязь не то, что по горло — по макушку. Наблюдая за торжественным въездом и обменом приветствиями, Нергиз не разделял всеобщего ликования, подмечая, что этот разговор был чем-то вроде игры — властитель, лицо казалось бледнее на фоне покрашенной бороды и волос, а все тело — сморщенным, помедлил даровать свое благословение, естественно, не хотел стал пешкой в изощренной игре и впускать юного льва в столицу, но, по какой-то причине и не мог отказать, а, все пока еще гость в Топкапы, распростершись ниц, не мог не выразить своего почтения родителю, однако опоясывающего меча не снял. — Эй… ага! Моя госпожа желает видеть тебя в своих покоях…— за спиной появилась закутанная с ног до головы фигурка, пробравшаяся к молодому хранителю ложа из толпы. Эта одежда называлась феридже и представляла собой длинную робу с ниспадающими рукавами из светло-желтого шелка. Она тянулась от головы до плеч, а сзади к ней еще пристегивалась большая прямоугольная накидка до самой земли. Кроме того, незнакомка одела йасмак, то есть особую вуаль, состоящую из двух частей. Первая половинка закрывала нижнюю часть лица и падала на грудь, а другая закрывала лоб и волосы. — Кто твоя госпожа, хатун ? — горло сипит холодом пополам с отвращением — чужой взгляд бьет не хуже пощечины. Молчание затягивается. Он обращается снова, но вместо ответа гурия под вуалью лишь статуей застывает напротив. Нергиз скалится — что ж, теперь она знает. Ей рассказали. То что нужно, необходимо. И правильно. Чужие мысли видны, как на ладони. Монстр, монстр, — пылает вокруг. Ему не привыкать. Ненависть и страх — он может вызывать лишь эти эмоции. — Нилюфер-султан велела привести тебя, ага… — не сдавалась поводырка. У султана было на настоящий момент постоянных избранниц, и все три прославились тем, что неустанно строили друг против друга закулисные интриги и всевозможные козни. Они усиленно заботились о своей внешности и не жалели карманных денег на драгоценности, духи или подкуп охраны. Сидя на своем троне с высоко поднятой головой и прямой спиной, Нилюфер выглядела бодрой и энергичной. В отличие от Сафие, эта горянка не сумела выпустить свои колючие щупальца за пределы гарема, но была более плодовита. Негритенок передал ей янтарную трубку, она зажгла ее раскаленным древесным углем, затянулась от усыпанного драгоценными камнями мундштука, выпустила дым и заговорила. Ее поведение стало постепенно меняться: карие глаза заблестели, угрюмое выражение сменила улыбка. Она начала удовлетворять собственное любопытство. — Пойдем, ага, садись вместе с нами… — пригласила она, хлопая по подушке рядом с собой. — Персиковый шербет? По ее вызову в гостиной появилась девушка-рабыня и передала Нергизу хрустальный бокал в золотой оправе. — Ты честно работаешь, и знай, что твои усилия не остались незамеченными. Подобное прилежание не должно остаться без награды… — султанша уставилась на свою трубку. В ответ вздохнул, склонившись. — Благодарю госпожа, но я всего лишь исполняю мой долг. —… но неужели тебе бы не хотелось подняться выше ? Глаза Нилюфер полыхали, она была очень возбуждена беседой. Взяв гранат, она с силой раскрыла его, сок потек у нее по ладоням. — Скажем ведать казной или управлять вакфом, какие твои годы! Мы могли бы помочь друг другу… — тут султанша сделала знак бывшим тут прислужницам оставить комнату, перейдя на шепот. — Ты видел эту новенькую, полячку ? О, я сама вижу, как гладкая белая кожа, пышные волосы, мерцающие золотом, мелькают передо мной, и тогда кажется, что меня дразнит сам Шайтан… Избавься от нее, избавься! На мгновение красивое и довольное воскуриваниями гашиша лицо горянки исказилось болью, и она провела рукой по своей шее. Почувствовав, что на него смотрят, стиснул зубы, просчитывая варианты развития событий. Если сейчас он примет предложение, то обречёт девчонку на неминуемую погибель, а если примет сторону Жемчужины, то они погибнут вдвоём. Нергиз задыхается, отчаянно пытаясь нащупать границу между сном и явью. Темная прядь волос влипла в раскаленный висок. Это действительно похоже на болезнь, доказательство слабости разума перед богомерзким колдовством, как полагал еще недавно. Стало бы значительно легче, находись под темным заклятием — увы! — оставалось признать, из них двоих не в порядке именно он… Вопрос разрезает тишину и смыкает лед, несчастный молчит, подбирая слова покоя, а слов нет, есть глухая растерянность и ощущение немощности — физической и моральной. Но что бы то ни было, больше всего на свете ему хочется сумасбродную девицу из своей головы. Клещами палача, если потребуется. Избавиться от ее присутствия в мыслях, исторгнуть из себя отвратительный образ. Но вокруг был лишь воздух. Сколько бы дерьма ни вылилось на голову, он всё так же остается спокоен. Только крошатся не зубы, а раздавленные сердца. Всё так просто. Уста размыкаются в странной судороге: — Я обещаю, что Айше-хатун не встанет на Вашем пути, но заклинаю, не пытайтесь действовать самостоятельно... Вокруг полно соглядатаев, которые только и занимаются тем, что подслушивают и потом докладывают куда надо. Одно неосторожное слово, и Ваша участь будет печальна: мешок на голову, камень к ногам — и в море. К счастью запугать Нилюфер оказалось делом не сложным. Ломая руки, она металась тигрицей, спрашивая, неужели ей суждено стать еще одной высохшей рабыней, которая сможет вести беседу лишь со своей памятью. Появление княжны было действительно нестерпимо зудящей занозой, что портила кое-как устоявшийся быт. Не удержавшись от искушения, тихо заглянул в комнату девушек. Айше все еще спала, подложив под щечку ладошки и подтянув колени к животу. Приступы хандры прекратились, и она стала проявлять больше интереса к новой жизни и усердия в занятиях, вроде бы неплохо работала на кухне, но прочие обительницы ее сторонились и потребовали поселить отдельно. Нергиз впервые видел ее такой: беззащитной, открытой, по-детски невинной, скорбная морщинка над переносицей не разгладилась даже во сне, отчего гордячка казалась старше своего возраста, точно ей одной была известна некая горестная тайна. Ему редко удается глядеть на девушку так близко, поэтому пытался уловить всякую мелочь в ее лике, дабы пополнить ее прекрасные образы в своей памяти. Глаза сами на миг дрогнули на маленькие девичьи губы; немного припухшие от дурной привычки из прикусывать, они приобрели более отчетливый коралловый оттенок, напоминая напитанные солнечным светом плоды абрикоса. В голове Нергиза проскользнула шаловливая, неконтролируемая и неясно как возникшая догадка, были ли ее губы такими же сладкими, как тот фрукт, однако он тотчас же смутился своим же мыслям. А еще вдруг понял, что он счастлив. В этот миг, когда она спит, а он может просто смотреть на нее и забыть ярость отверженного, неистовство отчаявшегося, гнев, порожденного вечным неудовлетворением и несоответствием реальности мечтам. В эту секунду можно позволить себе передохнуть, не пытаться ненавидеть этот несгибаемый и так глупо устроенный мир. Это не проклятие, не приворот — это часть его самого, которую для начала нужно просто принять, как данность, а потом уже решать, что делать. Он сражался с внешним врагом, обвиняя во всех смертных грехах, но не мог одержать победу. Потому что враг был внутри, а смириться с этим было трудно, невозможно. Какие-либо страсти скопца — жестокая шутка, насмешка над природой и Богом, абсурд!.. Он чуть склонился, и вдруг ощутил холод лезвия у самого горла. Нет, Айше не спала, готовясь нанести удар, неизвестно где и как добыв оружие. Замер, вперив взгляд расширившихся глаз в застывшую напротив красавицу. Она ударит непременно — подумал, но не пошевелился, отпрянув. — Что ж.. давай, бей… — отозвался хрипло, ведя с ней диалог. Впрочем, привык, что они словно понимают друг друга без слов. Наверное, попытайся отнять нож или попробовать бежать, маленькая фурия и впрямь нанесла бы роковой удар — слишком многое было поставлено на карту, слишком сильно натянулась нить их судеб, готовая в любую секунду со звоном лопнуть от невыносимого напряжения. Однако, Нергиз лишь молча смотрел на нее, и не было в эту минуту в его взгляде ни вожделения, ни злости, ни мольбы, ни страха, ни удивления – только бесконечная усталость и смирение. Он словно одновременно просил прощения и прощал, проклинал и благословлял, навеки прощался и обещал до конца времен оставаться рядом незримой тенью. Что же значит этот его странный взор?.. Лезвие прошло совсем близко от места, где под тонкой, почти синюшней кожей, бьется голубая венка. И этот шепот, почти индульгенция на убийство, пробирает до самых костей. Ресницы девушки неуловимо дрогнули, и в ту же секунду служитель гарема перехватил тонкое запястье, осторожно разжимая холодные пальчики и отбирая нехитрое оружие. Она позволила ему это: момент был упущен. Отстранившись, Жемчужина упала на свое низкое ложе и какое-то время лежала, точно мертвая, вперив невидящий взгляд в стену. Вскоре по щекам заструились горячие, безмолвные слезы, которые она не замечала. Нергиз откидывается на спину, выплёвывая кровавый металлический привкус царапины. Комментарии : 1) Султан Мурад III, сын Селима и Нурбану, мало занимался государственными делами, предпочитая гаремные наслаждения. Увеличилась коррупция, стали нормой взяточничество и кумовство. Мурад имел примерно 24 сыновей, 19 (или 21) выживших из которых были убиты согласно традиции. Старший принц – Мехмед III, сын Сафие, при восшествии на трон приказал казнить всех своих братьев, а также беременных наложниц отца. 2) В целом, по хроникам, Мехмед III отличался высокой жестокостью. Короткий султанат Мехмеда был периодом кризиса в прямом смысле этого слова в том смысле, что он прошел с множеством войн, социальными беспорядками, военными восстаниями, финансовыми трудностями и сильной враждой династии. Султан Мехмед унаследовал от своего покойного отца империю, которая два года участвовала в войне против Габсбургов в Венгрии. В последующие годы эта война только усилилась, и не один год не прошел без военного конфликта между двумя имперскими соперниками. Также, Мехмед столкнулся с новой и гораздо более серьезной проблемой: эта проблема была вызвана с регулярными восстаниями и мятежами в Анатолии. Мехмед постоянно находился в состоянии свержения сипахами, янычарами и визирями. Против него постоянно устраивались бунты. Солдаты объясняли это необходимостью устранить от власти Сафие и её команду. Вечно подозрительный, Мехмед нашел причины уличить сына Махмуда в желании занять трон, свергнув отца и казнил его. 3) Нилюфер. действительно, была фавориткой, и, возможно, родила султану Мураду сыновей. Но разобраться, сколько всего сыновей было у султана Мурада и кто их матери, не представляется возможным. Образ султанши здесь художественный и не опирается на исторически источники. 4) Школа, о которой говорит Нергиз, Эндерун — дворцовый центр подготовки управленческих кадров, существовавший в Османской империи с середины XV по начало XIX века. Располагался на третьем дворе султанского дворца Топкапы в Стамбуле, во внутренних покоях (Эндерун). Юноши последовательно проходили семь ступеней обучения, одновременно исполняя обязанности в дворцовых службах. Не сумевшие пройти все ступени поступали в определённые войсковые части, прошедшие получали назначение на важные должности. Для выпускников существовали строго соблюдавшиеся правила распределения и продвижения по службе. Глава Эндеруна – «белый» евнух. Именно он мог встречаться с султаном в любое время. Управитель этой школы по рангу уступал только великому визирю и главному судье империи.