Счастье проклятых

Нергиз почти не спал в эти дни, все свободное время проводя в трудовых обязанностях и проваливаясь в черное забытье, только когда сил не оставалось вовсе. Из еды позволял себе лишь хлеб, пил только холодную чистую воду. Это не то чтобы сильно помогало – просто не оставляло сил на думы. Они, правда, все равно пытались просачиваться сквозь туманную завесу отрешенного состояния, но ага упрямо гнал обрывки всяких мыслей о полячке даже из снов, глубокие морщины бороздили высокий лоб. Один лишь ее образ вызывал едкое чувство беспомощности, словно все тело было сковано в стальные цепи, лишенное всякой возможности наполнить легкие глубоко, до отказа. Ревность к Повелителю, который может положить к ногам своей избранницы все богатства мира, к государю, к полноценному здоровому мужчине, в конце концов, смехотворна. Несчастный страдалец, он пытался сжиться с безумием внутри, ощущал, как оно затапливает разум., как струится по венам. Он представил себе даже комнату, в которой произойдет насилие — а чем иным это может быть? Желтые стены поддерживались тяжелыми прямоугольными брусами, разукрашенными цветочными узорами, в которых преобладали красные, синие, зеленые и золотые оттенки. Подобные же узоры украшали и потолок. Постельное белье и занавеси будут золотыми, и волосы Айше должны потеряться в этом цвете, а белая кожа вызывающе выделяться; глаза она зажмурит, будто от реальности можно так же легко отгородиться, как от света. И старик с его слабыми руками придавит ее своим весом. Ему не будет нужды заботиться о том, чтобы ей было хорошо. Он просто удовлетворит свою похоть, словно влез на продажную девку из таверны. Нергиз пытался понять, почему Золотой путь, которым должны были провести красавицу, произвел такой странный эффект. Он ведь не обольщался относительно своего положения, однако миг, когда чело хатун было совсем близко, и, медля с ударом, высвободила ладонь и провела пальцами по его гладкой щеке, плавно переходя на длинную смугловатую шею, вызвал табун будоражащих мурашек по спине, тело пропустило приятную дрожь, пусть и омраченную обстановкой, доходя до кончиков пальцев и затылка. Возможно, в этих незнакомых и слишком пылких для евнуха ощущениях, что так и норовили обрушиться в один миг, заключалось желание не отпускать, никогда не отпускать от себя прелестную княжну. Той силе, которая влекла к Айше, становилось мало жалких крох, брошенных случайными встречами, вырванных острыми перепалками. Такой силе будет недостаточно даже брошенного в ее раззявленную пасть окровавленного сердца!.. Только до дна высосав душу своей невольной жертвы, она, быть может, успокоится, но ненадолго, пока не доведет до могилы. Весь его адский план с щербетом был следствием крайней степени отчаяния, невозможности остановить другим путем. Бедолага прекрасно понимал, что помешать девушке обрести богатство и власть – значит окончательно отвратить ее от себя, однако терять ему было нечего. Где-то, в другой жизни, он любуется ее прекрасными озерными глазами. Он касается бархатной кожи, целует ее пухлые губы. Он любит. И это взаимно. Жаль, эта жизнь не наступит никогда. В то время как Нергиз толкался под дверью самого султана, разрозненные мысли его скакали с одного на другое, а персты бессознательно теребили под плащом холщовую ткань одежды, уже слышались звуки множества стучавших по мосту подков, во внешнем дворе раздавались громкие голоса. Словно разбуженный от долгого сна, стоял теперь, прижавшись к двери и пытаясь из своего укрытия разобрать, что происходит за окном. Отсюда, сверху, он видел залитый огнями многочисленных факелов двор, реющие алые знамена, мог рассмотреть собравшихся перед крыльцом воинов. По тому, что перевернули котлы кверху днищами, лупили в их прокопченные бока, как в боевые литавры, напрашивался вывод – дела донельзя хуже. Опьяненные уже совершенными убийствами, хозяйничали во дворце, ища слуг Падишаха, расстративших их годовое жалование. Как позже выяснилось, они шарили по всем углам, тыкали окровавленными копьями, заглядывали под кровати, перетряхивали перины, рылись в чуланах, деловито обирали трупы, потрошили карманы. Кое-кто выковыривал глазные яблоки или вырезал зубы — на память. Кто бы ни привлек на свою сторону янычар, дергая за ниточки неудовольствия, этот кукловод зашел слишком далеко. В самом деле, сколько уже султанов поплатились своими головами только потому, что не смогли угодить «Львам» ислама! В гареме было Вавилонское столпотворение — главный черный евнух то взывал к Аллаху, то прерывался, сперва Нергиз подумал, что он запинается от жары, но затем понял, что несчастный столь потрясен, что едва способен говорить. Женщины кричали, каждая на своем языке ,две потеряли сознание. А еще молодой хранитель ложа увидел стоявшую в стороне Фатиму. Белая шаль сползла с ее головы, в свете факелов ее высоко зачесанные светлые волосы будто испускали сияние, а глаза были расширены от страха. Она закусила губу, сдерживая слезы, поэтому казалась относительно спокойной среди окруживших ее товарок, которые начали голосить. Скопец слушал ее невнятное бормотание, помогая сесть, потом, не находя среди присутствующих золотой головки, все же решился спросить об Айше. При этих словах холодный оскал искривил черты, казалось, он знал заранее, чем все закончится. Русинка посмотрела на него, словно только теперь стала соображать. — Она… пропала… Когда все только началось, сказала, что выйдет посмотреть в коридор… и пропала! Зубы от натуги скрипнули друг о друга, но это не помогло, страшная горечь разлилась внутри. Все в сущности было просто — должен разыскать сумасшедшую полячку и вернуться с ней… или вообще не вернуться. Они связаны. Это очевидно. Разбитые, изломанные — словно половинки одного целого. Изгнанные из дома, вынужденные скитаться по дорогам, как последние бродяги. А может быть совсем наоборот? Может они — упавшие птицы, которым люди вырвали крылья, оставив умирать на земле? Фатима цепляется за рукав его халата, но тщетно, ткань проскальзывает между пальцами, как и любой призрачный шанс, что все будет хорошо. Нергиз выходит из комнаты, под горестные вопли своих собратьев по ремеслу, выходит, не оборачиваясь. Отчаявшийся поклонник двигался через темный тоннель со слабым проблеском света в конце. Он взывал к Жемчужине и другие, будто в ответ, взывали к нему, когда он пробивался, прорывался, продирался сквозь толпу. Ему доставалось от кулаков тех, кто, как дикие звери на лесном пожаре, ударились в панику; но он ничего не чувствовал, словно стал камнем. Ему мнилось, что он вязнет в океане черной патоки. Двигаться было трудно, словцо само время замедлило бег и вот-вот замрет совсем, как неподведенные часы. Вокруг рыскали , сдирая украшения с погибших и тех, кто прижался к земле в поисках спасения. Они пинали, тузили, а то и топтали бедолаг, когда кто-то пытался сопротивляться. Он должен был найти Айше. Все прочее — не важно. Будь в том нужда, выпустил бы кишки и самому дьяволу. Внезапно Нергиз ощутил за спиною какое-то движение. Обернувшись, увидел стоявшую в тени женщину. Черный плащ окутывал ее тело подобно паре сложенных крыльев. Ее волосы сверкали в темноте подобно искрящемуся потоку. У безнадежно влюбленного перехватило дыхание еще до того, как повернулась в профиль в его сторону. Он уже понял, кто это. В следующий миг из переулка сильная мужская рука зажала ей рот. Две другие подхватили, понесли. Девушка извивалась, что там, похитителям пришлось бы связать, скрутить, как дикое животное, однако были гораздо сильнее ее. Один из нападавших, тот, кто тряс вывихнутым пальцем, был хорошо известен Нергизу — особых достижений за увальнем Конфеткой не замечали, как и несмываемых грехов, впрочем, тоже — второго прислужника, который со злобой и удерживал неистовую красавицу, видел в покоях Нилюфер-султан. Так, значит, кадына решила действовать сама, столь грубо и бесхитростно, не полагаясь на их уговор ? И, потом, когда новую фаворитку с перерезанным горлом отыщут среди мертвых тел, обвинить во всем янычар ? Решение было принято: он не думал ни об опасности, которой подвергался, ни о каре за свой проступок – единственное желание наполняло целиком — спасти во что бы то ни стало хатун, единственная мысль — расстроить планы султанши. Он осознавал только то, что без него полячка погибла, и это сознание заставило его двигаться почти механически, поднимая откуда-то из самых глубин утраченные навыки. .В памяти сохранился призрак самого себя — тощего, крутобрового и остроносого мальчика с огромными глазами цвета ореха под копной темнеющих завитков — в тот, невозможно далекий теперь, день, он, кажется, примерялся к оружию, настоящему оружию!, старшего брата. Последний, уже совсем взрослый — или только казалось тогда ? — решительный, упрямый и опрометчивый до безрассудства, появился из-за спины, дожевал свое яблоко, еще несколько секунд изучающе смотрел, щурился, а потом внезапно сказал: — Покажите-ка руки. Нергиз удивился, но послушался и протянул руки ладонями вверх. Пальцы уже почти совсем не дрожали под тяжестью меча. Брат взял его руки в свои, посмотрел внимательно, потом отодвинул рукава и осмотрел длинные запястья. — Кость — как у нашей матери… — хмыкнул он недовольно. — Сколько мяса ни нарастет, останется тонкой. Но ты гибок и быстр, окрепнешь, наберешься опыта, может, и станешь приличным бойцом. Ученик кивнул, соглашаясь, но когда поднял голову и взглянул, в глазах вспыхивали нотки молчаливого протеста: — Это будет скоро. Братец отвесил шутливый поклон. — А кто сомневается? Конечно, скоро. Отцы нашей Республики соберут к этой зиме крупнейшую армию, которую только видел христианский мир! Если, конечно, Папа поддержит не только словом Божьим…— фыркнув, легонько потрепал младшего по плечу и сказал, подавив волнение. — Мы уничтожим флот Османов еще до первой серьезной битвы! Теперь, много лет назад, все было совершенно иным – изменился он сам, его имя, его вера. Сходясь, точно большая хищная кошка, со своими противниками в смертельном танце, оставлял где-то сзади вконец удивленную Айше. В слабом свете факела, прикрепленного к каменной стене, на мгновение блеснуло лезвие кинжала, и, навалившись всей массой, Конфетка зажал в тиски. Нергиз вывернулся, налегая всем телом, и в ответ взорвалась сумасшедшая боль, но сейчас не имел права останавливаться. Постепенно хватка Конфетки слабела, пока и вовсе не сошла на нет. Глухо рыча сквозь намертво сцепленные зубы, стремительно обернулся — упустить инициативу никак нельзя было, а воздух обжигал дыхание, как кипяток. Оставался второй… Чертыхнулся, перебросил приобретенный клинок в левую — почти несущественно, с какой стороны рубить, — и коротким хлестким движением вогнал острие прямо в дыру капюшона прислужника Нилюфер, изображавшую рот, повернул и рванул к себе. А после… после Нергиз рухнул вместе с убитым, правда, на колени, мир вокруг раскачивался и пульсировал, клонился медленно, пядь за пядью, уста его побелели, и жилы вздулись на лбу от натуги. Беспорядочно замелькали, перемежаясь, свет и тени, все силы высосал туман, а теперь он, густой и белесый, не давал вздохнуть. В каком-то далеком и неважном уголке сознания перепуганной птицей билась мысль о том, что ранен, что нужно очнуться, сбросить с себя уже опутавшую смертельную истому, собрать последние силы и бороться... Но в каком-то лениво-мертвом состоянии казалось, что если не видит своих ран, своей крови, густыми темными каплями сбегающей по бинтам и одежде, то их и нет... Но несмотря на это детское, упрямое отрицание Нергиз чувствовал, как жизнь вытекает из него, словно вода из разбитого кувшина, и никак не может ее остановить. — Вставай, ага ! — прошептала рядом темнота. — Вставай, надо идти, пока нас не нашли стражи, или ,того хуже, янычары. Зашуршал шелк — и прямо над ним возникла фигурка Жемчужины. Ее лицо — юношески округлое, с надутыми, но плотно сжатыми губками, придающий ей одновременно чувственно-земное и возвышенное выражение — касалось его лица. Она уже вполне пришла в себя от пережитого кошмара, с твердостью, не свойственной большей частью ее полу, отодвинула мыском туфли распластанный труп Конфетки. Евнух накрыл девичью ладонь своей и судорожно вздрогнул всем телом, втягивая воздух в сжавшиеся от боли легкие, ноги его подкашивались, точно у жеребенка. Как мучительно он застонал! Девушка склонилась и подхватила его, так, чтобы тот опирался на неё. Нергиз слабо отозвался, протестуя. — Сам ты сейчас можешь только преставиться в Царство Небесное! — сердито зашипела полячка. Они все же остановились, когда спасительница затащила в какое-то темное помещение, закрывая за ними засов. Ее силы были на исходе, уперлась плечом в плечо слуги, стараясь не делать резких движений, и не без ответной помощи опустилась с ним на какой-то диван. Вокруг никого не было, их не преследовали. Нергиз лежал, как-то странно изогнувшись, кашлял, силясь поднять голову, которая все никла. Все, что видел он, окаменело. А потом, словно его мысли обратились на что-то иное, на какой-то другой предмет, все исчезло… Когда несчастный скопец торопливо шел по холодящему подошвы мраморному полу, он миновал темную комнату, куда не мог заглянуть, осознав, что в этой комнатке стоит гроб, его собственный гроб, и в нем лежит он сам — мертвый, разложившийся в сырую вязкую гниль. Открытие обдало его холодом, но не удивило, потому что он знал, какой из проходов ведет к выходу из гробницы — вниз по ступенчатым террасам и наружу, на улицы, в ясный прозрачный свет города его детства и юности. «Я не мог умереть», — думал он, вдыхая запахи гиацинтов, лилий, цыплят, фиг, бобов, рыбы и дыма, смешанные с запахами коней, испражнений и мочи, — такие знакомые запахи города, который он любил. Море сливается с небом, но совсем е так, как в столице Османов, а внизу, под ним, простерлись набитые людьми здания, лавки и церкви, виллы и хижины, сады, оливковые деревья и пруды с таволгой и лилиями, замки и обрамленные колоннами дома знати. Улицы, заполненные купцами и усыпанные мусором, затянутые пергаментом окна домов, праздники… И вот он идет по улицам, останавливаясь на рынках, ярмарках и базарах, пробиваясь через толпы уличных торговцев, подмастерьев, нищих и купцов, торгующих сатином и шелком. Видит высоких кавалеров со светлыми волосами и длинными носами и статных благовоспитанных дам, которые подвязывали волосы и носили платья из золотой парчи, отливающей кричаще-лиловым, зеленым, винным. Уличные торговцы нахваливают свой товар и торгуются с покупателями, нищие трясутся и пляшут ради монет, маленькие оборванцы носятся и вопят, пугая укрытых вуалями жен горожан, что торопятся попасть домой до вечернего колокола. Слухи омывают его, как теплая мыльная вода купален: юноша арестован в день святого Иоанна за то, что срезал с поясов кошельки; кого-то повесили, но он не умер, и пришлось его вешать заново; чей-то медведь порвал дочь Джоаччино Берарди (но она, хвала Господу, жива!). Улицы начали темнеть и пустеть, и Нергиз услышал вопли и стенания плакальщиков, нанятых идти за гробом в небольшой процессии. Шестьдесят крестьян с факелами шагали по улицам, некоторые останавливались у маленькой калитки большого дома или дворца, чтобы купить флягу кислого вина. Таков был обычай Республики. Непрошенный гость знал, что сопровождают они его, и сбежал через лабиринт тошнотворно узких улочек, совершенно укрытых арками и нависающими стенами. Дома, обомшелые и сырые, походили на огромных сумеречных тварей, застигнутых в миг между вдохом и выдохом. Их плитки и стены под раскрошившейся штукатуркой покрывали сотни трещинок, как покрывают кожу восточных рабов фантастические татуировки; но испещренные письменами, примитивными портретами, крестами и знаками истории первой любви будут жить так же долго, как и эти камни. Когда распахнул настежь массивную дубовую дверь, не запертую по обычаю, он услышал сквозь дом, как зазвонили колокольчики. В прихожей было темно и жарко и пахло сыростью. Нергиз заложил засов и пошел сквозь тьму к лестнице; он чуял уже вкусные, хотя и слегка поднадоевшие запахи фиг, засахаренных фруктов и жареного фазана. Он был дома. Там, где все началось… 1) Янычары были элитными воинами Османской империи. Они охраняли самого султана, первыми вошли в Константинополь. К службе янычар готовили с раннего детства. Дисциплинированные, фанатичные и абсолютно преданные султану, они жили войной. Формировать отряды янычар из пленных христиан начал ещё султан Орхан, сын основателя империи Османа, но такая методика уже к середине XIV века начала давать сбои — пленных не хватало, к тому же они были ненадежны. Сын Орхана, Мурад I, в 1362 году изменил принцип отбора янычар — их стали набирать из детей христиан, захваченных в военных походах на Балканах. Такая практика получила название «доля Султана» и заключалась в том, что каждого пятого мальчика специальная комиссия отбирала для службы в янычарском корпусе. Мальчикам приказывали забыть о своем прошлом, посвящали в ислам и отправляли на подготовку. С этого времени вся их жизнь была подчинена строжайшей дисциплине, а главной добродетелью была абсолютная слепая преданность султану и интересам империи. Само основание корпуса янычар была изначально спланировано по типу рыцарского религиозного ордена. Духовная основа идеологии янычар формировалась под влиянием дервишского ордена Бекташие. По легенде, даже головной убор янычар — шапка с прикрепленным сзади куском ткани, появилась благодаря тому, что глава дервишей Хачи Бекташ, благословляя воина, оторвал от своей одежды рукав, приложил его к голове неофита и сказал: «Пусть назовут этих солдат янычарами. Да будет их мужество всегда блистательным, их меч острым, их руки победоносными». После трех лет службы янычары получали жалование, государство обеспечивало их питанием, одеждой и вооружением. Несоблюдение султаном обязательств по снабжению своего «нового войска» не раз приводило к янычарским бунтам. Привилегированное положение янычар, постоянное увеличение их численности, а также отход от базовых установок корпуса привел в итоге к его деградации. К концу XVI века численность янычар достигла 90 тысяч, из элитного военного соединения они превратились во влиятельную политическую силу, которая подтачивала империю изнутри, устраивала заговоры и мятежи. 2) Конечно, Нергиз и Маргарита нарушили весь кодекс этикета не только гарема, но и ислама. Какие наказания в принципе могли ждать евнуха ? Если это был молодой слуга, который не имел богатой султанши-покровительницы, то его могли лишить головы, либо же изгнать. Евнухи, получившие защиту от членов династии, имели возможность избежать смерти, но наказание ждало и их. В лучшем случае их ссылали в какую-то дальнюю провинцию или отправлять служить в дом знатного паши. Если связь была между мужчиной и девушкой, которая была фавориткой или простой наложницей, то евнуха ожидали суровые пытки.