Счастье проклятых

Нергиз часами сидел на полу совершенно неподвижно, улавливая в жутком каменном мешке без единого угла, узком высеченном в камне яйце, в котором ни сесть, ни лечь, ни повернуться, улавливая обострившимся слухом далёкие чужих жизней. Он не сожалел ни о чём. Всё, что он делал, делал по здравом размышлении, и нет, он не был болен или что-нибудь подобное, напротив, кажется, исцелился от своей бесконечной усталости смиряться, что его считали недочеловеком, послушным рабом, исцелился от дней в серой мгле без красок и солнца, будто однажды заснул и не проснулся. Те уловки, на которые пускался, теперь имели ясную цель, и впервые понял в полной мере, чего оказался лишен, все то, что терзало нутро, было порождением оскопления. Невольно вспоминает, как дыхание теплое и неровное касается его кожи, вспоминает ответные прикосновения: торопливые, воровские, украденные у природы, и острый шип проворочается в его сердце, оставляет со своим горем — одного, навсегда. Тепло ее рук, то, как забавно морщила нос или вскакивала в возмущении и непреодолимая тяга к девушке — ему никогда не избавиться от чувств, что в нем пробуждает Айше-хатун. И даже сейчас, стиснув зубы, и прикрыл веки, сдерживая желание тряхнуть головой, дабы сбросить с себя мешающую пелену перед глазами, бедняга не мог отрицать тот факт, что ему хотелось поцелуя с ней. Естественно, его чувства принесли одну разруху и лишь каплю мимолётного призрачного счастья, что сейчас вспоминается ему с трудом. И он боялся, что полячку постигнет та же участь. Впрочем, в этом страхе был свой толк — он позволял держаться, молчать и только ухмыляться скорость кровавый кашель. До чего же он дошел: жалкий, обросший, изможденный, зализывающий, словно зверь, свои раны! Ровного пола в импровизированном яйце нет, так что стоять тоже неудобно, а стены гладкие и скруглённые, чтобы на них нельзя было опереться, не сползая вниз. Высоко над головой люк, через который его сюда и закинули. Иногда, очень редко, открывалось бесшумно крохотное окошко в люке, и оттуда ему спускали воду. Но не жажда, не боль во всём теле и даже не унизительная необходимость оправляться в дырку под ногами были пыткой. Тишина. Тот, кто скажет, что тишина — не пытка, никогда не слышал настоящей тишины. Он тоже не сразу это понял. Первое время он был поглощён заботами о своём исстрадавшемся теле. Пытался найти положение, в котором мог бы выпрямится во весь свой рост, задевал гладкие стенки камеры, шипел, кряхтел, стонал сквозь зубы. Но постепенно беспокойство нарастало, в нём начала закипать злость. Какой-то звук раздражал его, ввинчивался в мозг, давил на нервы. Он решил, что это надсмотрщик сверху издевается над ним. Звук не становился ни громче, ни тише, повторялся с равными промежутками времени, забивал уши, как плотная вата. Нергиз опирался разгорячённым лбом о холодную стену и стоял так, согбенный, вслушиваясь в своё дыхание. Сойти с ума в его положении являлось несомненным благом, но даже такую роскошь несчастный евнух позволить себе не мог. Так него появилась эта привычка – разговаривать с самим собой, чтобы просто слышать хоть что-нибудь, кроме собственного дыхания и шуршания крыс в прелой соломе. Интересно, что тут ищут крысы, ведь им, по сути, нечего есть – камни, солома и пустота. — Они ничего от меня не добьются ничего… — глухо повторял, устраиваясь на своем жестком ложе, пытаясь хоть как-то согреться, сохранить в своем изможденном теле немного тепла. Он уже ничего не ждал, понимая, что для него уже всё кончено, и ничего не изменится, так что грядущее вызывало почти равнодушие. В его слабых силах сколь угодно проклинать своих врагов, негодяев, обрекших его на позор, заточение и тяжелую казнь, возможно даже получить от этого моральное удовольствие, но только враги ведь от этого не упадут замертво. Но было еще кое-что, на что должен был решиться, обезопасить полячку от других и от себя в сонном бреду или безумии. И тогда он, быть может, найдет некое удовлетворением в знании, что в своей муке принес ретивой красавице высший дар странной, невозможной ни по каким законам — божеским, физическим и людским —любви. Не самый приятный, но правильный и единственно верный. Бостанжи оказались внимательными, вытащили из каменного яйца и куда-то потащили, не дав откусить себе язык. Узник ничего не мог разглядеть из-за слепящего света, глаза слезились и болели, слух резало от разнообразия настоящих звуков и едва успел подставить руки, чтобы не удариться об пол. Пленника подняли за веревки, тряхнули, а потом вышибли дух из легких. — Аги, откройте рот этому нечестивцу! — приказал взбешённый начальник караула. — Да сгноит его Аллах в вонючей яме!.. Нергиз извивался и кашлял, сползая вниз, но все же выдавил, ловя ртом воздух: — И Мухаммед — Пророк Его! В этом была его презрительная насмешка над главой стражников: ибо пусть тот и многократно повторял при нем эту фразу, принятую у почитающих законы шариата суннитов, но ходили слухи о его принадлежности к шиитам, чтущим более наследника Пророка — Али. Убедившись, что непоправимого не произошло, тюремщик проследил, чтобы скованного снова заперли в его клетке после хорошей выволочки, не оставляли одного, и довольный, запретив поить заключенного, направился к выходу из башни. Теперь у Нергиза было достаточно времени, чтобы обдумать свои ошибки. Но как же горько было осознавать, что он не может их исправить. Во всей головоломке, которую почти сложил, отсутствовал лишь один важный, но незаменимый кусочек – чем простой слуга мог обратить на себя внимание могущественной Сафие-султан, обратить настолько, чтобы этой паучихе понадобилось плести паутину ? Он не был наивен, чтобы полагать себя исключительным, представляющим какую-то особенную ценность, да и со стороны главной кадыны охота могла быть объявлена на соперницу, юную Айше. Особого голода или жажды почти не было — к концу своего заключения ощущал лишь странно приятную слабость, струившуюся по жилам, словно отравленный нектар, и странное чувство наполняло бедолагу — словно его душа парила в воздухе над умирающим телом, не решаясь улететь и с отстраненным интересом глядя на его отчаянную борьбу за жизнь. Злостная память услужливо показала тот день, когда его по самую шею зарыли в песок и лишь иногда мучители приходили к яме поглядеть на свой «товар» и прижимали ломти тыквы к его пересохшим губам. В каком-то далеком и неважном уголке сознания перепуганной птицей билась мысль о том, что нужно очнуться, сбросить с себя уже опутавшую смертельную истому, ну или хотя бы попытаться, но этом лениво-мертвом состоянии казалось, что если не видит прямо своих ран, густых темно-багровых капель, сбегающих по превратившейся в рубище одежде, то их и опасности нет... Но несмотря на это детское, упрямое отрицание евнух отдавал себе отчет, что жизнь вытекает из него, словно вода из разбитого кувшина, без единого шанса ее остановить. В какое-то мгновение Нергиз, словно убаюканный покачиванием на волнах подступающей темноты, потерял способность чувствовать и понимать, погрузился в блаженное забытье, в глубокий сон, потушивший бушевавший в горле пожар. В болезненное сознание его привели не то сердитые голоса, не то чужие попытки его растормошить. Совершенно растерянный, опустошенный и обескровленный узник с трудом открыл глаза и не смог сдержать стона, когда сзади в него впились цепкой хваткой. — Живой… Да, похоже Всевышний особо благоволит, раз сохранил тебя, парень… Эй! Помогите мне его поднять! — распластанный, больше походящий на сломанную игрушку, не видел дежурившего стражника, широкого детину в плечах, потому что перед глазами все пошло черными кругами, но голос его узнал. Нергиз очень хотел возразить, сказать, что он сам поднимется и ему нужна лишь небольшая помощь, даже дернулся, но рухнул на пол, и глухо рассмеялся, скалясь, впрочем в запечатанном жаждой горле вышло скорее шипение, однако, сейчас он был слаб, как слепой котенок. Ломота в костях донимала, мысли путались. Но все же сквозь резь в глазах он различил, когда заколебались тени, бывший хранитель султанских покоев поднял голову и столкнулся с пристальным взором, глубоким и темным, как бездна. Из мрака, казалось, на него смотрел сам Шайтан. Молодое, мясистое, не слишком породистое лицо источало ум и едва различимый оттенок свирепости, которая, впрочем, успешно подавлялась, пока это было выгодно принцу Мехмеду. Борода была расчесана надвое, а длинные усы, напомаженные и завитые книзу, подчеркивали надменную складку тонких губ. За ним смутно маячила высокая фигура янычара в белом тюрбане. Юный Лев османов медлит, рассматривая в ответ Нергиза, что находился в какой-то паре сантиметров, играя, как кошка играет с мышкой. — Да, ты действительно интересен. Ты не оставляешь попыток, хотя знаешь, что проиграешь, что уже проиграл… Полагаю, ты знаешь, кто я, ага ? — Шех…заде… — легкая тень прошла по горлу, изгнанный слуга тяжело сглотнул, и слово получилось тихим и скрежещущим, и только его он и смог из себя выдавить, с трудом ворочая непослушным, словно распухшим языком. Евнух попытался приподняться, извиваясь в путах, – в голове сразу стрельнула боль, все вокруг поплыло, а живот скрутило от сильнейшего спазма. Едва он сумел повернуться на бок, как его мучительно вырвало. По совершенно неожиданному знаку принца двое крепких янычар ослабили цепь, стягивающие руки. Несчастный даже сжал зубы, чтобы не застонать, настолько резкую боль вызвал прилив крови к онемевшим запястьям. Его даже расковали, позволили напиться. И при этом Мехмед остается неподалеку, лениво откидывается на ворох услужливо принесенных в тесную клетку подушек за своей спиной, сгибает ногу в колене. Он смотрел на Нергиза и вроде бы широко улыбался, но улыбка была недоброй, да и темные глаза светились колючим блеском. — Признаться, я долго терялся в догадках, кто предупредил меня и моих людей о нападении тогда на золото, да и сейчас теряюсь в догадках, зачем тебе это надо было, правда обставлено ловко и изящно. Не скрою, я желал бы получить такого дельца, не подкупленного еще моей драгоценной матушкой, того, чье положение дозволяло бы войти в гарем. Но что было, то прошло, люди говорят, что ты обнажил клыки и стал убивать, за что, естественно, должно последовать равное воздаяние… ну если правда виновен, старый главный евнух мог заболеть и преставиться сам по себе. Мехмед, как будто совсем отвлекшись, достает из ножен саблю, пробуя лезвие пальцем, но потом быстро поворачивается. И в его взгляде – сущий намек. Практически преступный. — Тебе необязательно умирать, ага. Да, конечно, понесешь заслуженное наказание за хранение яда, изобьют плетьми, но умирают пешки, а те, кто может принести пользу нашему делу… — по указке с явным намеком бостанжи почти вдавили плечо евнуха в стену… – живут! Сердце скопца замерло, пропустив пару ударов. Как это было жестоко со стороны искушать его, когда уже почти распрощался с этим миром! Искушать, когда каждый божий день душа его противостояла и боролась, билась, словно заключенная в клетку, а в рабском пресмыкании и повиновении рождалось что-то другое. Глубокая складка пролегла от носа до аскетически впалой щеки, образовав морщину. И, тем не менее, внутренне собрался. Сейчас он не должен ошибиться, если не желает сгнить в подземелье. Он попробует сыграть с шехзаде в его же игру, игру в притворство, но малейшая промашка — и он погиб. Кажется, Мехмед был удовлетворен, потому как выпустил нового слугу, резко поднялся и прошелся по камере. Его тень достигала самого свода, прямая и бесконечная, как у настоящего Повелителя, чье место так давно старался занять. Правду говоря, немногим отличался от мертвеца, когда после какого-то удара палач остановился, и его стащили с помоста. Сам Неригиз ничего об этом не помнил. Обещанные плети содрали кожу и мышцы, синяки и ссадины он не считал, сколько крови потерял — не имел понятия. Прошла неделя, прежде чем еда наконец-то стала задерживаться у него в желудке, еще одна, прежде чем он смог сесть, и еще одна, пока он смог выползти из отведенного ему угла. Впрочем, грех было жаловаться, после холодных камней, почти могилы, куда еще, возможно, вернется, если поведет себя неосторожно, если вызовет у принца хотя бы малейшее подозрение. По волшебному приказу его перестали заковывать, позволяя отдохнуть, вымыли в хамаме и принесли новую одежду. Тело сплошь было корками ран и следами от укусов крыс, но у османов всегда были хорошие лекари, так что новой хвори не приключилось. Словом, худой, как полудохлая бродячая кошка, второй раз шагнул под своды Топкапы.