Симфония боли

      Картал не боится боли. Вернее, нет, не так.       Он ей живет.       Так уж повелось — беспокоиться стоит, если ее нет. Если он давно не сбивал костяшки в кровь, не морщился, потирая ноющую челюсть, не оправлялся от колотых ран. Побитый, как собака, и точно не гордый, как орел. Он и сам смеялся с того, как был назван, — да только не бросал мечты взлететь. Оказалось, зря: из клетки его никто никогда не выпускал.       Картал помнит боль разной. Страшной и холодной, взрывающейся чем-то тревожным, тоскливым — как в детстве, когда люди Байбарса прострелили руку отцу; помнит унизительной, мерзкой, тошнотворной — когда он пресмыкался перед уебком Месутом, лишь бы не навредили семье; помнит бешеной, притупленной адреналином и подпитывающей желание причинять ее другим, когда удалось, наконец, дорваться до мести.       Но, оказалось, бывает и другая.       — Не больно, надеюсь?       Лукавая улыбка и странное, отзывающееся тянущим предвкушением касание горячих пальцев задевают что-то внутри. Это «что-то» скручивается в узел в животе, и Картал, с трудом оторвавшись от коварно поблескивающих глаз комиссара, натягивает дежурную улыбочку.       — Наоборот. Мне такое нравится.       И, черт побери, он не врет.       Эта боль не такая. Когда Эфе резко вжимает его в стену кабинки клубного туалета, когда они с грохотом туда вламываются, когда Картал ударяется спиной о холодный блядь чтоб его бачок унитаза, а Эфе бесцеремонно ставит колено на опущенную крышку, прямо между раздвинутых Карталовых ног — тот чуть ли не задыхается от необычной, полуболезненной-полусладкой вспышки. И Эфе тут же добивает его: жестко впивается в губы.       Жарко, влажно, беспощадно — так, как нужно.       Его комиссар с силой сжимает его запястья — там наверняка останутся синяки. Но Картал ему позволяет. Картал ему все позволяет. Потому что синяки он скроет золотыми побрякушками, потому что эта боль ему нравится. Потому что ему мало, и он готов просить еще.       Эфе его долго растягивает, но Карталу не терпится поскорее. Он не уверен, что у них вообще случится второй раз, и не собирается останавливаться на полпути. Он двигает бедрами навстречу, он воет себе в кулак до тех пор, пока Эфе не закрывает ему рот своей ладонью. Громкие шлепки заставляют Картала покраснеть: в туалет, кажется, кто-то заходит.       Второй раз, правда, случается. Как и третий.       Карталу кажется, что он опускается на дно ада и в то же время возносится на небеса. Он скулит, как сука, каждый раз, когда Эфе втрахивает его в очередную поверхность. Руки Картала сами тянутся к Эфе, Картал хочет, чтобы его комиссар оказался еще ближе. Чтобы почувствовать его сбившееся дыхание, то, как он сжимает Карталу шею, и чуть надавливает, и да вот так пожалуйста сильнее. Чтобы он двигался резко и быстро, не сбавляя темп. Чтобы Картал сорвал голос, прося его не останавливаться.       Картал сходит с ума, стоит Эфе оказаться рядом. Плевать на его ненависть и презрение, плевать на то, что он попользуется Карталом и выбросит на улицу, как блохастую псину, когда тот станет бесполезен. Картал не гордая птица. Переживет, наверное.       Главное — успеть поймать каждый колкий взгляд, каждую усмешку. Испытать на себе грубоватые прикосновение, тычки. Запомнить, каково это — ощущать чужой стояк, будучи прижатым лицом к стене. И медленный, дразнящий поцелуй в шею, туда, где красуется татуировка.       Картал жадно впечатывает в память каждый стон Эфе. Смотрит снизу вверх, облизывая головку его члена, вбирая в рот до половины. То, как Эфе откидывает голову, а его кадык резко дергается, как рот приоткрывается… Картал удовлетворенно хмыкает и проводит кончиком языка по венкам. Слизывает предэякулят.       Доводя Эфе до оргазма вот так, стоя перед ним на коленях, Картал почему-то чувствует гордость. Отец, ненавидящий его и без того, прибил бы на месте — впрочем, о нем думать не хочется, особенно когда перед Карталом открывается вид на Эфе, только что кончившего ему на лицо. Эфе не выглядит так, будто и вправду собирался, да и выдохнул он слишком удивленно, когда Картал принялся усердно ему надрачивать, так и не поднявшись с колен. Но это того стоило.       Картал проводит ладонью по лицу и задумчиво слизывает сперму. Поднимает взгляд на Эфе, странно притихшего, и засматривается. В глазах у Эфе, неотрывно за ним наблюдающего, темнеет. Еще до конца не обмякший член снова твердеет у Картала в руке, и Картал знает: собственный тоже стоит колом.       Эфе называет Картала своей птичкой — везде, даже на людях. Ухмыляется так, как будто уже представляет, как они проведут очередную ночь. Картал старается не палиться перед своими — особенно перед Шесу, и так провожающим их подозрительными взглядами. Но это слишком сложно. У Картала все сводит внутри, когда Эфе появляется на горизонте.       Они накидываются друг на друга, как только остаются наедине, и им все равно, где именно они находятся. Казино Картала, пустой склад, обшарпанный отель, где они вынуждены остаться на ночь из-за расследования, — не важно. Картал не привередливый. Главное — чтобы Эфе был рядом. Чтобы трахал жестко, не щадя. Чтобы заламывал руки, чтобы давил на спину, заставляя выгнуться. Чтобы входил резко и с минимумом подготовки.       Картал дышит этой болью. Она не просто неизбежность — она то, чего Картал хочет и ждет. То, о чем шепчет, уже не в силах кричать. Эфе проникает ему под кожу, ранящий своим презрением. Но Картал — птица не гордая. Ему хочется сильнее, ярче, до ореолов и вспышек боли еще глубже давай мой комиссар вот так — но только Эфе…       …почему-то медлит. Хмурится и спрашивает, что случилось. Картал не понимает. Все ведь… правильно.       По-другому не бывает. Никогда не было.       Картал непонимающе ведет головой — Эфе смотрит на него внимательно, не отрываясь. Отвечает на поцелуй задумчиво, словно находится не здесь.       У Картала внутри что-то надламывается.       

***

      Боль сопровождала Картала всю жизнь. Он привык терпеть ее — но иногда терпеть глупо даже для него.       Он харкает кровью, в очередной раз здорово избитый людьми Незиха, и бредет по пустынной улице. Его отпустили полуживого, без автомобиля. Зрелища ради.       До Чынгыраклы слишком далеко, на своих двоих не добраться. Ждать, пока за Карталом приедет Шесу, тоже не вариант: вечерние, чтоб их, пробки. Транспорт ходит редко, да и не хочется попадаться людям на глаза… В таком виде Картала примут только в полицейском участке.       Он смеется и почти сразу надсадно кашляет. И останавливается. Хлопает себя по карманам, отыскивает телефон, по памяти набирает номер. Прежде чем нажать на трубку, долго сомневается. Но все же решается: поблизости никто, кроме его комиссара, не живет.       — Птичка моя? Что случилось, почему так поздно?       Привычный, давно не кажущийся издевательским укол в голосе настольно ощутим, что Картал сам невольно улыбается. Но быстро вспоминает, в каком он положении, и прекращает.       — Ты сейчас дома? — спрашивает он, изо всех сил пытаясь звучать естественно.       Эфе молчит. Картал хмурится, проверяет, не прервался ли звонок. Собирается было повторить вопрос, но из динамика раздается незнакомая, не присущая Эфе интонация:       — Дома… Все хорошо?       Картал сбрасывает.       Вот еще чего не хватало. Неужели он думал попросить подбросить? Сдались Эфе его проблемы. Картал доберется сам. Перекантуется малость, попросит аптечку… Его заберут, и все вернется на круги своя.       До подъезда он почти что доползает. Набирает код, вваливается внутрь. Кое-как преодолевает лестничный пролет, еще один… И сползает по стене, в конце концов рухнув у входной двери. Голова раскалывается, перед глазами все плывет. Карталу кажется, что откинуться вот так — самое глупое и бестолковое из всего, что с ним происходило.       Но откинуться он не успевает. Дверь открывается, и на пороге показывается Эфе. Сил поднять голову не остается, Картал узнает его по ботинкам — и сам усмехается этой мысли.       — Картал?       Не моя птичка, надо же. Дожили и до этого момента.       Эфе опускается перед ним на колени, теплая рука осторожно касается шеи. Брови Эфе сосредоточенно сдвинуты, губы поджаты. В глазах, правда, виднеется что-то незнакомое. Но Карталу уже плевать. Он вытирает лицо рукавом пиджака. На черном не видно, но он знает: оно все в крови. Аттила и его ублюдки знают, куда бить.       — Мой комиссар, — давит лыбу Картал, откидывая голову и больно стукаясь о стену. — Впустишь на минутку погреться?       Эфе ощупывает его голову, пристально оглядывает. Картала вдруг настигает шальная мысль.       — Поцелуй меня.       — Что? — Эфе хмурится. Картал улыбается в ответ. Смотрит на своего комиссара: такого серьезного, сурового. Картала к нему так тянет… Будь он в лучшей форме, у него бы встал, и он бы позволил трахнуть себя здесь, на грязном ледяном полу.       Но вот незадача: на Картале нет живого места.       — Поцелуй меня. Давай.       Брови Эфе удивленно приподнимаются. Картал чувствует: что-то необъяснимое, щемящее образуется в груди… Ему настолько хочется, он настолько умирает от нетерпения, что готов умолять.       Правда, до этого не доходит. Эфе тянется к нему сам.       В этом поцелуе нет ни грамма пошлости — он почти невесомый, и в то же время Картал задыхается. Потому что ему кажется, что Эфе с ним нежен. Кажется, что Картал для него что-то значит, что он не бросит его при случае. Что он Эфе дорог.       Он любуется своим комиссаром. Подмечает, как недоумение в его глазах смешивается с чем-то, подозрительно похожим на беспокойство. Картала ломает изнутри, крушит, вышибает все ненужные мысли. Карталу сносит крышу. Но это… не больно. На удивление.       Чувствуя, как необъяснимый трепет окутывает разум, как боль отступает, сменяясь чем-то тягучим, сладковатым, Картал вдруг думает, что он действительно может взлететь. Да, у него подрезаны крылья, но какая разница?       Перед тем как Эфе подхватывает его под руку, помогая встать, Картал вымученно улыбается. Хочется наговорить глупостей. Про привязанность, про влюбленность. Но вместо этого Картал тянется еще за одним поцелуем. Эфе, правда, отстраняется. Смотрит сосредоточенно, и Карталу так от этого хорошо, что даже страшно.       — Моя птичка? — мягко спрашивает Эфе, и теплая ладонь ложится Карталу на шею.       Совсем не больно.       Но так Карталу нравится еще больше.