merger

— Ну же, малыш, — слегка запнулся. Слезы застыли в стеклянных глазах-щипках; руки притянули одеяло ближе, руки вцепились в краешек; костяшки побелели. Капли пота блестели на свету. — Как ты только туда забрался? — риторический вопрос. Глубоко вздыхает — судорожно выдыхает; амплитуда не меняется. — Это, — больно. — Это моя печень, милый. Прекрати. Прошу, прекрати. Я обещаю найти нам еду, я обещаю. Да, я знаю, что ты не виноват в этом, но разве мог я по-другому; разве я мог остаться? Они бы нас убили; ты понимаешь? Они бы просто убили нас! Я обещаю, скоро мы поедим. Боль прекратилась; руки обняли живот; стало спокойно: спокойствие пришло с закатом. Бетон был мокро-холодным; почки давно простуженными;

***

— Ох, малыш, ты даже не представляешь, что мы будем кушать; нужно тебя покормить; да, конечно, нужно тебя покормить; прости, что так медлил с этим. Отведаем ягод. Заметался по помещению. Стало жарко; руки тряслись — голоден. Руки испачкались. Ягоды сочные, темные, круглые; сладкие, отдают привкусом земли. Есть сладко; сладко кормить его. Косей — длинноволосый, худой, пронзительно-стоящий. Он — прицел, взгляд его сильный, острый, испуганный. Дрожит. Холодно, совестно, измученно-утомляюще. Хочет спать; бетон холодный, одеяло не греет, греет малыш. Малыш ждет и жаждет — малыш с ним недавно; он — секрет, его Косей оберегает. — Мы с тобой справимся, обязательно. Я; ты; мы. Мы — не они; мы шустренькие, да, малыш? Малыш отвечать не умеет; он умеет царапать селезёнку — пальчики аккуратно ноготками цепляются; потом Косею больно; Косей терпит. — Пошел, — остановился, передохнул, вздохнул, — пятый месяц, как ты со мной; я люблю тебя — ты ведь мое чудо; ведь с другими такого не случалось. Я, выходит, особенный, да, малыш? Я все думаю, как мы тебя будем вытаскивать. У меня есть, — пальцы хватаются за рукоятку; лезвие острое; холодное и четко очерченное. — Есть инструмент. Мы вытащим тебя; ты будешь моим, малыш; я больше не буду один. Косей ест бездумно, быстро — хаотично. Ему нужно кормить малыша; малыш его, кажется, никогда не слушает; а, может, не слышит. — Как думаешь, — садится на пол, — мне стоит как-то обогатить наше жильё? Недавно видел мебель на свалке в трех кварталах отсюда. Там есть тумба, — загадочно, с прищуром, смотрит на живот, — у тебя будет свое место, как у настоящего принца. Тумба маленькая, но ведь ты не будешь сразу большим, правда? Малыш касается стенок желудка; это чувствуется как крохотный скальпель; он, наверное, заточил его о ребро: ребро Косея. — Значит, да. Значит, так мы и сделаем. Я найду для тебя пеленки; без пеленок нельзя — это я знаю.

***

Шесть месяцев; двадцать девять касаний: десять по селезенке — она ему нравится; она сочная, кровавая и мягкая; шесть по печени, пару раз он откусывал немного — умный-умный малыш; он знает, что она вырастет снова; семь по желудку — он тонкий и интересный; шесть прикосновений к сердцу; оно трепетное; малыш приставлял ладошку аккуратно. Косей иссяк. Косею плохо — он горит, и жар идет изнутри; Косею кажется, малыш вовсе не хочет ему помогать — малыш хочет съесть его, забрать себе тело Косея, несчастного Косея. Он молчит. Больше не говорит малышу ничего; он боится произносить звуки. Молчит уже двенадцать дней, но подозревает, что мысли малыш все-таки читает. Он принес тумбу; и пеленки — тряпки, сворованные из медпункта для бездомных. Косей много плачет: он не хочет приближения сороковой недели, он знает, что без анестезии он сам не сможет, он не сможет вынести боль, вспарывая себе живот. А еще Косею страшно; малыш не сможет попроситься на свет сам — Косей много считал. Считал, чтобы знать точно, как придет время. Молчит; уже девятнадцать дней. Малыш лишь обхватывает маленькими пальчиками почку, сладко засыпая — Косей чувствует.

***

— Ты больше не ешь мою печень, — гладит плоский живот; улыбается; — ты стал тихим, как и я. Я должен сказать, почему молчал. — жалеет; ему стыдно, — мне просто было грустно. Я одинок, и кроме тебя у меня никого нет. Прости; я люблю тебя. Малыш не говорит; Косей чувствует, как тот движется по телу вниз, аккуратно и медленно; это ощущается как что-то тяжелое и немного саднящее; Косей ежится. Малыш оказывается близко к простате. Косей хорошо знает, что малыш быть там не должен; но он там, и ему неудобно; он примостился, сжимаясь — вырос за это время. Лишь его нога может сделать то, что он задумал; осталось лишь еще немного постараться. — Что ты делаешь? Черт, прекрати это; немедленно. Косей затрясся. Малыш вытянул ногу; коснулся все-таки; тело размякло, Косей открыл обезумевшие глаза, опуская их. В паху болело; ныло; одежда мешала. Он снял ее; он не должен был, но снял. Пальчики на ноге вытянулись в носочки, — представил себе Косей, чувствуя дрожь по телу. На секунду показалось, что малыш тихо хихикал. — Что же ты со мной делаешь, Боже! — вздохнул-вскрикнул Косей, обхватывая рукой член. — Это неправильно; черт! — ножка массировала: интенсивно, в такт. Косей запрокинул голову; размазал выступающую смазку по головке; задышал — быстро; гортанно; несдержанно всхлипнул; рука начала двигаться быстрее; у Косея закатились глаза; он выгнул спину, подкидывая бедра. — О Господи, как же хорошо, — шепчет; рукой оглаживает грязные волосы. Хаотично трогает мокрый от пота лоб. Малыш, кажется, устал; сменил тактику. Ножка массировать перестала — Косей выдохнул. Но уже через секунду, всего секунду, малыш обхватил нежную плоть пальцами, сжимая-расжимая их раз за разом. Косей встрепетнулся, протяжно застонал; ноги задрожали; рука двигалась быстрее; он почти кричал, согнулся пополам, потянул носочки ногами. После особо громкого гортанного крика-вздоха он кончил, откидываясь назад. — Спасибо, спасибо, малыш. Я люблю тебя, милый.

***

Косей оглянулся; на улице слишком светло — никто не смотрит, на удивление. Он сорвал яблоко, спрятал в карман. Бежать уже было сложно; малышу не нравилось, когда Косей бегал — его, кажется, укачивало. Перебежками передвигается по улице; прячется в кустах от чужих глаз; сам не знает, почему. Чувствует, как за ним кто-то идет. Идет быстрее, но все еще не бежит — он не будет делать больно малышу. Заваливается в свое убежище, спиной оперевшись на бетонную стену. Шаги сзади; шаги издалека; теперь ближе; они рядом; здесь. — Косей, черт возьми, Косей! Это ты? Косей, Боже! — мужчина кладет руки на его плечи; взгляд у него безумный; глаза изучающие. — Что с тобой, Косей? И Косей наконец понимает. Все понимает, черт возьми. Как, — запинается, — как ты меня нашел? Это его чертов брат; он брата видеть не хочет; брат его предал. — Косей, что с тобой случилось? Куда ты пропал, — поднимает его подборок, — посмотри на меня? Ты меня слышишь? Что с тобой стряслось? — Милхо, милый Милхо. — обнимает того за плечи в ответ, — ты не поверишь, это кажется безумием, я знаю. — опускает взгляд, — Внутри меня, внутри меня сейчас ребенок. — и поднимает глаза; вколачивает взгляд в карие глаза напротив. — Сейчас седьмой месяц. Как только я узнал, я сбежал — вы бы все равно мне не поверили. Вы все. Милхо отпустил плечи брата, отходя в сторону. — Косей, как ты это понял? — пристально, долго, непозволительно смотрит. — Я его чувствую. Всем телом. — Ох, Косей. — сожаление — сожалеет или жалеет? — Мне жаль; я виноват; я не уберег тебя. Мне не нужно было заставлять тебя работать так много после той травмы. — О чем ты говоришь? Косей растерян; напуган; глаза бегают. — Косей, послушай, послушай меня внимательно. Ты — акушер-гинеколог областного родильного дома номер два. Точнее, был им, пока не пропал без вести. Ты принимал роды шесть лет. Неудивительно, что ты обезумел на беременностях; ты болен, Косей. У тебя умер ребенок прямо после смерти матери, на тридцатой неделе — преждевременные роды. И Косей вспомнил. Он хотел найти утробу этому малышу, хотел бы. Он помнил холодную сталь в глазах недоношенного младенца. Он вспомнил, как рыдал, когда записывал в отчет время смерти. Косей потряс головой, смотря на брата. — Тебе нужна помощь, пойдем со мной. Идти не хочется; хочется остаться тут, с малышом. Его насильно выталкивают на улицу. Он теперь снова будет пить свои лекарства; ему сказали, что малыш исчезнет, поэтому и лекарства будут в мусорном баке. Он теперь живет в доме брата; он молчит, только слушает стук чужого сердца внутри себя. Ему не хочется терять малыша — он его только полюбил. И Косей убеждает себя — не потеряет