она умерла в четверг

Они врали друг другу с самого начала.       Время утекает так же быстро, как и вода из выкрученного до упора крана. И неизвестно — обжигает ли оно жидким огнем или же наоборот царапает льдом нежную кожу рук. Одно Люсия знала точно: времени у нее осталось слишком мало, чтобы сожалеть о прошлом и надеется на счастливое будущее. Она, на самом деле, даже не могла понять, что хуже. Получить дополнительные несколько лет или погибнуть прямо сейчас. Чтобы не сидеть в тревожном ожидании неизбежного. Солнце за окном разливалось алой кровью и город — так и не ставший ей домом — тонул в красной краске. Она бы весь мир таким раскрасила. Кроваво-алым. До скрежета зубов ярким.       Пылающим.       Будто рябина только-только гроздьями заиграла на голых ветках деревьев.       Носеда была уверена, что таким, как она, почему-то всегда не везет. Ну не поворачивается солнечная сторона к обычным людям. Даже талант не помог — а, может, не было у нее никакого таланта? Люсия просто нашла способ, как не сойти с ума в этом безумном мире. Ей жить то осталось месяц. Или меньше. А она продолжала истязать струны гитары в протяжном стоне — смертельном, режущем слух. И пахло от треснутого дерева горечью и обидой. Почему так мало?       Ей в любом случае не хватило отведенного времени.       Будто то сто лет, тысяча — все равно.       Люсия слишком сильно любила жизнь, чтобы отпускать ее вот так просто. Без сожалений. На крыше многоэтажки лишь солнце заливало жидкое золото — и птицы редкими тенями пролетали над бетонной тюрьмой. Носеда птицей даже не мечтала стать — слишком свободные, недосягаемые. А она — заложница. И всегда считала это огромной несправедливостью.       Рука вновь невесомо коснулась струны, и ноты в протяжной мелодии разлились осенним дождем над городом. Так и хотелось сказать — хватит! Перестань себя жалеть и живи оставшиеся дни с полной отдачей! А Люсия так и делать не хотела — только утром (когда город еще окутан дымкой сна) позволяла себе такую роскошь как глоток свободы. С высоты двадцати пяти этажей внизу все казалось маленьким, совсем крошечным. И люди — мурашки, безобидные. На губах Люсии усмешка.       Она чувствовала прохладу дерева гитары, прикрывая глаза и растворяясь в этой мелодии потерянного в собственных мыслях человека. Думала, зачем ей были нужны все те награды, если сейчас они не имеют никакой ценности? Позолоченные блестяшки — скука. А люди ведь действительно верят, что деньги могут решить абсолютно все. Только вот счастье за них не купишь, нет. Только гребаную жизнь, бесчисленные дни которой потом некуда будет тратить.       С Носедой все не так — для нее каждая секунда дороже золота, алмазов, драгоценных камней.       И когда ее взгляд зацепился за окрашенные только что распустившимися листьями деревьев — точно изумруды — волосы, она захотела разорвать все вокруг к чертовой матери, чтобы не чувствовать несправедливость, сжимающую сердце в тиски. Люсия сорвалась со своего места, одним отточенным движением схватила незнакомку — которую уже мысленно заклеймила идиоткой — за куртку и потянула на себя. Спиной почувствовала неприятную поверхность бетонной крыши, поморщилась, пытаясь скрыть боль, и обняла девушку за талию так крепко, что мышцы в руках спазмом скрутило. — Идиотка, — Прошептала Носеда, выдыхая. Глаза слезились не то от боли, не то от обиды. Потому что все вокруг несправедливо. Неправильно. Не могут одни так бездумно раскидываться собственной жизнью, пока другие душу готовы продать за несколько лет. — Что же ты творишь, ненормальная? — На крик сорвалась. И Только сейчас заметила дрожь, окутавшую тело «ненормальной» девушки.       Амелию она узнала не сразу. Намного позже. Когда, собравшись с мыслями, она отпустила ее, Блайт уже натянула непроницаемое выражение лица и посмотрела на Носеду с таким презрением, что глаза хотелось вырвать, лишь бы не ощущать кожей пронзающий до костей холод. Амелия не дышала — злилась. В молчаливом ожидании прожигала девушку напротив. А Носеда была готова врезать ей с размаху той самой гитарой, которая благополучно отлетела куда-то в сторону — наверняка, что-то в ней сломалось. Или она полностью развалилась на части. Люсия с такой силой и рвением кинулась спасать незнакомку — если бы заметила, что это была Амелия, никогда бы не ринулась ее оттаскивать — что совершенно забыла о собственной безопасности.       С этой ненормальной они уживались в одном доме уже второй год. Неизвестно, какие небесные силы свели их вместе после школы, но их Носеда до сих пор презирала за подобный подарок. Выносить Амелию даже в школе было тяжело, а тут еще и это. Но Носеда продолжала, плотно сжав челюсть, терпеть. Каждый раз, замечая Амелию в коридоре, молча проходила мимо или здоровалась кивком. Блайт же не обращала на нее никакого внимания. Абсолютно. Только взгляд мутнел сильнее, когда сирень нос щекотала. Безумие. Чистой воды безумие.       А теперь Носеда ее спасла. Может, мир действительно рехнулся?       Хотелось бы верить.       Руки у Амелии ледяные. Казалось — вот-вот и рассыпятся льдинками по коже Носеды, оставляя после себя лишь обрывки смутных воспоминаний из детства. Амелия, кажется, совсем не изменилась. Только красивее стала — да, определенно — и в алых лучах восходящего солнца ее глаза горели необычно ярко. Будто звезды в руках держишь и к груди прижать боишься. У нее длинная белоснежная шея — точно высеченная из мрамора. Дорого, такой не купишь. Добывать нужно, собственноручно. А Люсия смотрела и не двигалась. И злость закипала магмой, кожу рвала. Неприятно. Как бумагу.       Амелия сделала глубокий вдох, отворачиваясь. Скользнула взглядом по царапине на ладони, огибая мелкие камни и упираясь в горизонт. Руку протянешь — луч золота сможешь проткнуть. Поймать, заточив в клетку. — Ты что здесь делаешь? — Не выдержала Носеда. У нее на джинсах темно-красные пятна, отдаленно напоминающее цвет заката. И грязь, собравшаяся возле прорезей. На вещи ей плевать, да и на собственное тело тоже. Заживет. Ничего страшного. А вот взгляд Амелии пугал. — Прыгнуть хотела, — Безразлично бросила Блайт. Будто каждый день сигала с крыши и не видела в этом ничего особенного. Все в порядке вещей. — Не смогла. — Потому что я тебя оттащила! — Рявкнула Носеда и впилась тонкими пальцами в плечи Амелии, заставляя ту повернуться и обратить на нее внимание. От взгляда Блайт стало тошно.       Безразличный, пустой, холодный. Будто не человек перед Люсией, а кукла. Скульптура из пластмасса. Неживая. Даже злиться на такую не хотелось. Носеда априори слишком редко злилась на кого-то. Не видела смысла — жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на негативные эмоции. Но у Амелии с самой школы была эта удивительная способность — доводить людей. Носеда до сих пор помнила издевки в адрес бедного Гаса, да и в свою сторону Люсия не раз слышала обидные оскорбления и подколы. Скучно ей было, что ли? Делать нечего, кроме как людей задевать и грязью поливать?       В любом случае — со школьных времен прошло слишком много времени, чтобы Носеда чувствовала обиду. Уж слишком быстро пролетело то время. Жалеть нет смысла. Все проходит, как бы не старайся остановить быстрое течение реки.       Амелия потупила взгляд. Настолько сломанного человека Люсия давно не встречала. Даже она выглядела цельнее. Живее будто бы. — Почему ты хотела прыгнуть? — Уже спокойнее проговорила Носеда, ослабляя хватку. Она надеялась (глубоко-глубоко в душе) что Амелии число досталось даже меньше, чем у нее. Может, Носеде не было бы так обидно. Не так одиноко. Блайт тихо хмыкнула. — Скучно стало.       Ей стало скучно.       Люсия рывком поднялась с места, презрительным взглядом осмотрев Амелию сверху вниз. Разве что прямо в лицо ей не плюнула от злости. А хотелось. Скучно. В мире так много интересного — жизни не хватит все узнать и увидеть — а ей скучно стало. Что за идиотизм? Носеда в последний раз подняла взгляд на диск чистого золота и слабо улыбнулась. — Раз так, прыгай. Больше держать не буду.       Гитару она не забрала. Лишь взмахом ладони ознаменовала свой уход. Металлическая дверь с громким скрипом закрылась. Прыгнет ли Блайт Носеда не знала. Ей от обиды стало плевать. Абсолютно. Подумаешь, жизнь. Какая в ней ценность? Что это вообще такое? Просто череда дней, которые тебе отведены. Скука.       Действительно. Скука.       В квартире Носеды все еще витал запах свежезаваренного кофе — не успела выпить, сразу же помчалась на крышу встречать рассвет. Люсия думала — с самого детства- что утро — самое прекрасное время суток. Ради него хочется жить. Только ради него.       Она неловко обхватила полотенцем ручку металлической турки, потянулась к полке с однотипными кружками и, наполнив одну из чашек ровно до половины, шумно вздохнула. Сердце все еще бешено стучало. Злость мешала здраво соображать, поэтому шум из-за входной двери дошел до Носеды с опозданием. Как-то заторможенно. Она нахмурилась, отставляя чашку в сторону. — Кто? — Недоверчиво проговорила девушка, выглядывая из-за стены. К ней не часто заходили гости. Тем более в такое время. — Угадай, — Люсия закатила глаза, чувствуя скрежет ледяного голоса, бьющего по вискам. После такого и дверь то открывать не захочется. Но она послушно дернула металлический заслон и впустила Блайт внутрь.       Амелия тряслась мелкой рябью голубой воды, осторожно осматриваясь по сторонам, будто боялась угодить в ловушку, и неуверенно переступила порог квартиры Носеды. Здесь было тепло — не так, как дома у Блайт. Да и пахло приятнее. Все стены в квартире Амелии пропахли дымом сигарет. Она усмехнулась в надежде уловить запах сирени, однако вдохнула лишь аромат дешевого кофе. — Что надо? — Грубо. Носеда не хотела ее видеть. Вообще. Никогда.       Ни во дворе дома, ни на лестничной клетке, ни на крыше. Ни в своей жизни. Сердце больно сдавило, будто металлом кожу оцарапало внутри. Носеда вздрогнула, делая глубокий вдох. Перед глазами искры — ей нельзя так сильно волноваться. Блайт, не обращая никакого внимания на Носеду, осматривалась, сцепив руки за спиной. Будто не пыталась несколько минут назад с крыши прыгнуть. Будто не пыталась собственную жизнь оборвать. Носеде не хотелось верить, что девушка перед ней — та самая Блайт. Сильная, наглая и смелая Блайт. От нее только пепел остался. Пустая оболочка, холодный взгляд. Тошнота скрутила живот. — Раз ты спасла меня, — Амелия издала нервный смешок. Точно не все дома. Блайт свихнулась! Как Люсия сразу не догадалась? Нужно срочно позвонить в психушку. Носеда точно не хотела проводить с Блайт лишние секунды. — Будешь развлекать меня. — Я тебе клоун или что? — Раздраженно прошептала Носеда сквозь плотно сжатую челюсть. — Тогда зачем спасла? — Обиженно проговорила Амелия, следуя на кухню прямо за Носедой. Без всякого стеснения взяла единственную чашку с кофе и сделала большой глоток. Тут же поморщилась, будто кислоту выпила, и отставила ее в сторону. Люсия хотела закричать. — Потому что ты идиотка, — Пожав плечами ответила Носеда. Амелия смотрела на нее с неподдельным недоумением. — И эгоистка. Ты бы о родных подумала, прежде чем с крыши прыгать. — Почему я должна думать о родных? Жизнь-то моя, — Носеда нахмурилась, немного сузив глаза. Гостья раздражала. — И распоряжаться ей, следовательно, мне. Не смотри на меня так, — Люсия плотно сжала челюсть. Почему она до сих пор не выперла ее на улицу? — Куришь? — Для здоровья вредно. — Можно закурить? — Проигнорировав грозный взгляд Носеды, Амелия ловко вытащила из кармана куртки смятую пачку и тут же зажгла сигарету, сделав затяжку.       Люсию подобное поведение выводило из себя. Она была готова поклясться — Блайт совсем не изменилась. Голову на отсечение дала бы. Точно такой же — самовлюбленной, эгоистичной, чувствовавшей вседозволенность — она была и в школе. И даже после выпуска. И сейчас. Обида сдавила шею — или это горький дым от тех дорогих сигарет, что курила Блайт с таким наслаждением? — Если бы я сказала нет, ты бы закурила? — Конечно.       Носеда лишь цыкнула. Очередное облако дыма заполнило легкие Блайт, взрываясь никотином в альвеолах. Она медленно убивала свое тело, будто мучая себя за все грехи, которые когда-либо совершала. Которыми была наполнена вся ее жизнь.       Вечность — это, наверное, так долго.       Бесконечно много, запредельно далеко и слишком громко — навзрыд, до окровавленной глотки после болезни смертельной. Амелия не готова ждать эту самую вечность, себя убивая. Медленно. И это, наверное, совершенно нормально. [Наверное.]       Родители купили жизнь Блайт за огромные деньги — столько лет, сколько ни один нормальный человек даже вообразить себе не мог. Амелия же — неблагодарная дочь, позор семьи — чувствовала лишь боль. Кому-то ведь эти дни (месяцы, года) не достались. У кого-то их забрали — вырвали с корнем, желая заполучить вечность в окровавленных руках холодной смерти. Блайт была готова прыгнуть в пучину лишь бы не чувствовать этот гул у себя в голове.       Это не твое.       Верни!       Отдай!       Именно такие слова читались во взгляде Носеды прямо сейчас. И Блайт чувствовала себя ужасно — как ей должно было повезти, раз на крыше оказалась именно Люсия? — Ты часто ходишь на крышу? — Носеда продолжала прожигать незваную гостью взглядом, однако вопрос, сказанный Блайт, заставил ее вернуться в реальность. Реальность, наполненную густой магмой обреченности. — Каждое утро, — Носеда отвернулась к окну. — Люблю смотреть на то, как солнце поднимается. Это…красиво. Будто рождение мира наблюдаешь, — Блайт хмыкнула. — Рождение? Ты серьезно?       Амелия хотела покинуть эту комнату из красного кирпича, но точно знала, что за едва тронутой кладкой ее ничего не ждет. У нее с самого детства было странное восприятие реальности — она была уверена, что дальше ее взгляда ничего не существует. Поэтому девушке было очень странно погружаться в атмосферу чего-то нового и необычного.       С Люсией все казалось по другому.       Блайт в своем собственном кошмаре жила, цеплялась пальцами за собственную шею, в попытке перекрыть доступ кислорода. И совершенно точно ненавидела себя больше, чем те завистливые «прохожие».       Никто ненавидит Блайт сильнее, чем она сама.       Люсия заметила изменения в девушке напротив сразу же. У Амелии слишком неестественно напряглись плечи, взгляд (будто затуманенный) исчез в колючем терновнике, а губы окутала дрожь. Носеда никогда не испытывала жалость к таким людям. Но сейчас, по неизвестным причинам, в ее груди поселилось сомнение. — Ну, знаешь, — Она усмехнулась. — Появления чего-то нового. Яркого. — Солнце не меняется. Оно остается таким же, сколько бы ты не смотрела на него, — Амелия вздрогнула, пытаясь вернуть себе самообладание. С Носедой говорить было легко. Даже слишком. — Зато с людьми все по другому.       Блайт усмехнулась.       Да, с людьми действительно все по-другому. Даже спорить не нужно — хотя, Амелии и хотелось сказать, что, несмотря на все перемены, человек всегда остается прежним. Это простая истина — как бы сильно ты не старался, ты не вырвешь собственную душу.       Амелия — израненная. Изрезанная тут и там полосой серых будней. Она ничего не боится — даже с крыши прыгнуть для нее обычная забава. А в глазах Люсии читается страх. Самый настоящий.       Страх пустоты, одиночества, бесконечных скитаний. Потому что так — правильно. Лишь через саморазрушения человек познает себя. — У тебя много свободного времени? — Невзначай бросила Носеда, кинув беглый взгляд на настенный часы. — Есть идея. — Только пообещай, что я не пожалею об этом.       Люсия усмехнулась. — Обещаю.       Когда Люсия спросила, есть ли у Амелии свободное время, она, почему-то, забыла уточнить, что времени понадобится очень много. Даже по меркам Блайт, которая никогда за часами не следила.       Амелия даже не знала в каком городе они находятся — Носеда ничего не объясняла. Собрала первые попавшиеся вещи, швырнула сумку в Блайт и, игнорируя все возгласы девушки, потащила ее в неизвестном направлении. Они сели на первый попавшийся поезд. — Так бы и сказала, что поехала кукухой, — В тишину бросила Блайт, до сих пор раздраженная таким поведением девушки. Она никому не позволяла с собой так обращаться. Сейчас же покорно сидела на своем месте не задавая лишних вопросов. — Поехала я на поезде, — Буркнула Носеда. — Кукуха со мной. И вообще, — Она запрокинула голову, затылком упираясь в спинку кресла. — Не надоедай. Я спать хочу. — А я хочу узнать, куда мы едем. — Какая разница? — Люсия цыкнула. — Это просто небольшое приключения. Ты все равно свою жизнь впустую тратишь, — Девушка отмахнулась, будто бы предугадав, что Амелия начнет возмущаться. — Сиди спокойно. — Сижу. — И сиди.       Амелия закатила глаза, выражая абсолютное недовольство к затее Носеды. Но замолчала. Повернувшись к окну, она с легкой ухмылкой стала наблюдать за сменяющимися друг за другом пейзажами. Время тянулось незаметно.       Очень и очень быстро. — Что ты будешь делать, если я уйду? — Совершенно обезоруженная Носеда выглядела отстраненно-одиноко, будто не было сейчас вокруг нее никого и ничего. Да и фраза была сказана как-то холодно. Без желания услышать когда-нибудь ответ. — Отпущу тебя, — Без размышлений ответила Блайт.       Носеда лишь улыбнулась.       Амелия не знала, сколько времени осталось Люсии. Ей, почему-то, казалось, что Носеде выпал такой же шанс, как и ей — прожить долгую-долгую жизнь. Только вот тратили отведенное время они совсем по разному. И Блайт стало стыдно.       Чем больше времени у нас есть, тем меньше мы его ценим.       К людям Блайт не привязывалась никогда. Поэтому не сразу поняла смысл сказанных Носедой слов. Это больше походило на очередную шутку — глупый и нелепый вопрос, которые они задавали друг другу за все время поездки. — Так, еще одно слово, — Блайт плотно сжала челюсть. — И я выпрыгну из этого поезда нахрен! — На хрен то зачем? — Никак не могла успокоиться Люсия.       …За что тут же получила удар в плечо.       Амелия считала Люсию слишком наивной и беспечной. Глупой-глупой-глупой. И разбивалась. Сотни раз.       О пенящуюся воду, о скалы, о бесконечную синеву неба. Будто глухая была — ничего не слышала, навсегда потеряв слух и мнимую возможность чувствовать окружение вокруг себя. Потому что это — невозможно. – Надеюсь, – Носеда улыбнулась. – Теперь тебе не скучно.       Амелия издала тихий смешок. – С тобой не соскучишься. – Смотри, – Она недоверчиво сузила глаза. – А то в следующий раз на другой конец света увезу!       Здесь моря с картинок не оживают — не сходят с полотна потоком соленой воды. Здесь птицы не касаются крыльями небес. Здесь умирают. – Будто я против.       Блайт еще очень долго вспоминала эту поездку.       Амелия резко распахнула глаза.       Люсия умерла три года назад, в четверг.       В тот день ярко-красное солнце окрасило небо кровью. Амелия бросила курить.       И так и не смогла выполнить свое обещание, отпустив Носеду. — Обманщица, — Амелия улыбнулась.