Ледниковый вальс

— Где ты был? Хлесткий вопрос встречает меня прямо с порога таверны. Растягиваю губы в улыбке и занимаю гостевой стул у барной стойки. — Помогал с поручениями Итэру, — я скольжу пальцами по гладкому дереву, — ты же знаешь. Дилюк смотрит на меня поверх бокала. — Тот шут тоже был с вами? — Тот шут? — я вопросительно вскидываю бровь. — Предвестник, — он поджимает губы. — Ах, это, — укладываю подбородок на подставленную ладонь и безразлично пожимаю плечами. — Да. — С каких пор ты водишь дружбу с Фатуи? — с характерным стуком укладывая бокал на стойку, спрашивает он. — Это не дружба, — задумчиво протягиваю я. — Он прекрасен в боях, к тому же частенько платит за нас всех в «Хорошем охотнике», так что… — Если у тебя проблемы с деньгами, ты можешь обратиться ко мне, — обрывает меня винный магнат. — Ха-а. Дело не в деньгах, — я холодно улыбаюсь ему. — Вот ты, Дилюк. Ты хоть раз приглашал меня на обед? Может быть, завтрак? — Я… — Ужин? Пикник, бутерброды на который ты нарезал сам? Заготовил ветчину, нарезал томаты и, конечно же, убрал в сторону лук, потому что целоваться, лёжа на пледе под высоким деревом в Долине Ветров, особенно приятно? Он смотрит на меня, сжимая челюсть. Я выдерживаю этот взгляд. Дилюк сглатывает и отводит глаза. Настроение безнадежно испорчено. — Так и знал, — я поднимаюсь на ноги. — Только и умеешь молоть языком. Он перехватывает мою руку, останавливая. По позвоночнику проходит дрожь желания от тепла его кожи — сегодня на нем нет перчаток. Я игнорирую это чувство. — Я ухожу, — сбрасываю его руку. — Мне не нравится, что вы общаетесь, — резко бросает Дилюк. — Не нравится он. — Знаешь, если тебе так уж сильно претит наше общение, может, начнёшь общаться со мной сам? — я вскидываю бровь. — Кроме тех ночей, когда ты вколачиваешь меня в эту стойку, конечно. Думаю, звуки, которые мы издаём, едва ли можно назвать полноценным диалогом. Ему хватает совести покраснеть. — Я свободен завтра с трёх до шести, — стряхиваю невидимую пыль с воротника. — И я люблю куриные шашлычки с грибами. — В винном маринаде. Помню, — он улыбается куда-то в сторону. Вылетаю за дверь и не могу избавиться от ощущения, что напросился на свидание. На прощание не целую. Ноздри щекочет запах сырой земли. Начинается дождь.

***

Время тянется бесконечно. К обеду я успеваю дважды принять душ, поменять повязку, сделанную Ноэлль, выпить чай с Лизой, сделав вид, что не заметил забытой шёлковой ленты Рыцаря Одуванчика на её письменном столе, и помочь Беннету с перевязкой лодыжки. К моменту, когда часовая стрелка доходит до трёх, мои нервы окончательно накалены, поэтому вполне привычный телепортационный рывок ощущается, как потеря всех конечностей сразу — впрочем, завидев расстеленный у высокого дерева клетчатый плед, я моментально прихожу в себя. Дилюк, воркуя с ручным соколом, замечает меня не сразу, словно давая возможность оценить степень его подготовки. Куриные шашлычки, рыбацкие бутерброды, редисовые шарики, мясное ассорти и даже бутылка моей любимой «Полуденной смерти». К моему стыду, колени разъезжаются в стороны сами собой от одной мысли о том, что он приготовил всё это сам. Конфликт исчерпан. — Ты весь пропах едой, — устраиваюсь на его бёдрах, утыкаясь носом в шею; по спине бегут мурашки, когда его руки аккуратно касаются меня сквозь одежду. — Бегал у печи, как заведённый, с самого утра, — он улыбается — я слышу это по голосу. — Я был слишком резок вчера, — касаюсь его груди. — Просто я… Единственное, чего я когда-либо хотел, — это, чтобы ты боролся за меня. — Нет, ты был прав, — Дилюк зарывается пальцами в мои волосы. — Мы проводим слишком мало времени вместе. Я вскидываю на него взгляд. Он улыбается мне. Сердце колотится, как сумасшедшее. — Займёмся сексом? — Что? — Дилюк округляет глаза. Роняю его спиной на плед, отодвигая в сторону тарелку с бутербродами. Они пахнут просто невероятно, и мой желудок предательски урчит, но единственное, до чего я действительно голоден, сейчас лежит прямо подо мной. — Слушай, в самом деле, не ты ли говорил, что нам нужно больше общаться? — бормочет он, когда я отрываюсь от его потрясающего развратного рта, чтобы стянуть с плеч проклятый коричневый сюртук. Чёрт возьми, я бы предпочел, чтобы он ходил голым. Скрывать такое тело этой безвкусицей — сущее преступление. — Я передумал, — рванув в сторону рубашку, выдыхаю я. — Просто трахни меня побыстрее. — Знаешь, иногда Донна собирает здесь ветряные астры… — Чокнутая сука, — я дёргаю вниз его брюки. — Пусть увидит, как твой член исчезает в моей заднице. — Ты можешь быть таким жестоким, — он бессовестно разглядывает меня, пока я высвобождаюсь из белья. — Я презираю эту стерву, знаешь это? Каждый раз, когда прохожу мимо, борюсь с желанием воткнуть меч в её глупую голову, — я оглядываюсь в поиске чего-нибудь — чего угодно! — что может быть использовано в качестве смазки. — Теперь понимаешь, что я чувствую, когда вижу тебя с ним? Сердце сжимается и пропускает удар. Я оседаю на бёдрах Дилюка, замирая. Кончики пальцев покалывает. Он перехватывает мою руку, касаясь кожи губами. — Вы умеете ревновать, господин Дилюк? — саркастически выдыхаю я, но голос срывается. — Как оказалось, — он смотрит на меня, — если дело касается тебя. Его слова действуют на меня подобно дурманной траве. Ещё секунда — и проникновение мне, чёрт возьми, не понадобится. — Ха-а, слушай, кто ты такой и куда ты дел моего бессердечного любовника? — Иди ко мне, — он хлопает по моим ягодицам снятой перчаткой; натуральная кожа приятно обжигает. — Нужно тебя подготовить. Мир сходит с оси, когда он укладывает меня животом на свою грудь, и влажный горячий язык исчезает меж моих ягодиц, неспешно толкаясь внутрь. Я бросаю на него ошарашенный взгляд из-за плеча. Дилюк довольно прикрывает глаза. — Я не думал, что ты набросишься на меня прямо здесь, поэтому масло с собой не взял, — он хватает меня за бёдра, ближе подтягивая к себе. — В самом деле, будто хоть одна наша встреча обходилась без перепачканных поверхностей, — подмечаю я. — Я думал, ты обижен, — он проталкивает палец на одну фалангу, проворачивая его, и я закатываю глаза, насаживаясь глубже. — На тебя, а не на твой член, — сжимаю в кулаке плед. — И уж точно не на твой язык и пальцы. Дилюк смеётся, и мой желудок скручивает в тугой узел. Его смех — самое прекрасное, самое возбуждающее, что существует в этом проклятом мире. — Будет забавно, если кто-то увидит нас вот так, — он облизывает пальцы и снова проталкивает их в меня; голова кружится. — Весь Тейват в курсе, что ты меня трахаешь, — подаюсь бёдрами назад, и он довольно хмыкает. — Ты рассказал? — он звонко чмокает меня в ягодицу, заставляя покрыться мурашками. — Ага, — я вырисовываю пальцем круги на его чёрном шелковом белье. — При знакомстве всегда говорю: «Пять минут назад я был в постели господина Дилюка. Хотите автограф?» — Ты меня с кем-то путаешь, — он мягко фыркает мне в кожу. — Мы никогда не делаем это в постели. — Делали, — смотрю на него из-за плеча, — раньше. Мы замолкаем. Я знаю, мы оба вспоминаем наш первый раз. В ту ночь была ужасная гроза, и я пробрался к нему в комнату, потому что не мог заснуть — что-то тревожное и пугающее было в шуме того дождя. Помню, как тепло было под его одеялом. Помню, какими горячими ощущались его бёдра прижимающиеся к моим. Помню, как неловко было нам обоим, как мы неуверенно касались друг друга, как плавилась моя кожа и уплывало сознание. Кажется, мы не разговаривали за завтраком на следующее утро. Но ночью я снова пришёл к нему. — Ты был бессовестным мальчишкой, — словно прочитав мои мысли, изрекает Дилюк. — Ах, замолчи, — перекидываю через него ногу, устраиваясь на бёдрах. Я готов. — Постоянно втягивал меня в авантюры, — его пальцы сжимают мои бёдра. — Помнишь, как мы сделали это на званном ужине? Полный зал почтеннейших людей Тейвата, а ты отсасываешь мне, стоя на коленях в туалете. — Ты кончил мне на лицо, — поджимаю губы. — И я бы сделал это снова, — резко приподнимая меня и насаживая на себя, хрипит Дилюк. — Ах-х, — я едва могу дышать. — Ха-а. Блядство. Твой член такой же большой, как твои амбиции. — Счесть за комплимент? — он успокаивающе оглаживает мою поясницу — это приятно. Мне нужно несколько секунд, чтобы привыкнуть. Всегда было нужно. — Думаешь, она бы смогла его принять? — начинаю неспешно двигать бёдрами, оперевшись ладонями на его плечи. — Кто? — он хмурится. — Донна. — В самом деле, — раздраженно выдыхает Дилюк, морща нос. — Я не собираюсь трахать Донну. — Скажи это ещё раз, — наклоняюсь к нему, цепляя губы губами. — Я не собираюсь трахать Донну, — повалив меня на спину, резко выдыхает он, разводя мои колени в стороны. — Впрочем… — Да? Его большой палец очерчивает мои губы и соскальзывает на подбородок, поднимая его и заставляя посмотреть в глаза. — Ты ведь тоже не собираешься ни с кем спать, — Дилюк прижимается обнаженным животом к моему. — Так вот настоящая причина, по которой ты завёл этот разговор, — мой смех переходит в стон, когда он толкается особо сильно. — Чайльд. Я вижу в алых глазах яростный блеск. Это забавляет меня. — Он богат, хорош собой и… — И? — он набирает темп; удовольствие такое сильное, что мне почти больно. Отворачиваю голову в сторону и зажмуриваюсь. Рука тянется к паху. Дилюк перехватывает её на половине пути. — Мерзавец. — Кэйа, — протягивает он, наклонившись к моему уху. — Что там после «и»? — И он пускает слюни на консультанта ритуального бюро, — я мягко толкаю его в грудь. — О, Селестия. Ты невыносим. Он прикусывает мочку моего уха и оставляет на ней короткий поцелуй. Прогибаюсь в спине и шире раздвигаю бёдра. Мой член зажат между нашими животами. Говоря откровенно, не знаю, как ещё держусь. — И всё же ты находишь его привлекательным, — его пальцы скользят к моему соску, сжимая его. — Я ведь не слепой, — смотрю на него из-под опущенных ресниц, наслаждаясь гримасой неприкрытой неприязни. — Брось, он объективно чертовски красив. Дилюк раздраженно закатывает глаза. Мне никогда не надоест выводить его из себя. Он прав — я всегда подначивал его, с самого детства. Игры, споры, пустая болтовня. Поцелуи. Это я украл его первый поцелуй — украл, когда за день до церемонии его четырнадцатого дня рождения узнал, что кто-то из детей приглашённых гостей собирается тайком протащить на вечеринку бутылку вина из одуванчиков. Впрочем я отлично понимал, чем займутся захмелевшие подростки после того, как бутылка опустеет. «Ты ведь не хочешь, чтобы кто-то узнал, что ты не умеешь целоваться, братец?» Я не собирался никому его уступать. — Люк… — задыхаясь, бормочу ему в губы; его член очень — очень! — глубоко во мне, и я едва могу соображать, цепляясь за остатки уплывающего сознания, как за спасательный круг. — Помолчи, — хмурится он. — Не будь таким грубым. Неужели ты обиделся? — я касаюсь его подбородка губами, обвивая шею руками. — Из-за твоей ревности ты совсем… — Я серьезно, тише, — он приподнимает голову. — Здесь кто-то есть. Поджимаю губы. Меня приводит в ярость то, что в такой момент мне приходится делить его внимание с кем-то ещё. — Если это Донна, мне стоит быть ещё громче, — улыбаюсь я и, набрав побольше воздуха в легкие, принимаюсь стонать, что есть мочи. — Господин Дилюк! Ах! У Вас такой большой! Алые глаза округляются. — Сумасшедший, — он смеётся, накрывая мой рот ладонью. Обхватываю тонкое запястье и приоткрываю губы, обхватывая его пальцы губами. Его щеки пунцовеют, как душистая герань. Пробегаюсь по ним языком и выпускаю изо рта с развратным хлюпающим звуком, наслаждаясь тем, как краска разливается от его кончика носа до самых ушей. — Ты и вправду ненормальный, — воровато осматриваясь по сторонам, с улыбкой отзывается он. — Не отвлекайся, — укладываю ладонь на его щеку, возвращая желанное внимание винного магната к себе, — и трахай меня сильнее. Дилюк тянется к моим губам. Целует глубоко и влажно, и где-то внизу моего живота взрывается стихия. Обнимаю его за шею крепче и притягиваю к себе, возвращая поцелуй. — С тобой так хорошо, — задыхаясь, бормочу ему в губы. — Будет уже не так хорошо, если нас поймают, — говорит он, но в противоречие самому себе хватает меня за бедра, набирая ритм. — Мы ведь в городе свободы, господин Дилюк, — на стоне выдыхаю я. — Что еще нам делать, как не заниматься любовью на открытом воздухе? — Думаю, мы нарушаем некоторые правила, — толкаясь особенно глубоко, выдыхает он. — Мы делаем это всю сознательную жизнь. Нет, не мы. Я. Это делаю я. Дилюк всегда был воспитанным, послушным ребёнком — из тех детей, что съедают нелюбимое блюдо до последней крошки, чтобы ненароком не обидеть повара. И это я подмывал его ночами пробираться в запретные секции библиотеки, сбегать на праздник ветряных цветов или заниматься сумасшедшим сексом во время званого ужина, чтобы ни у одной женщины, положившей на него глаз, не возникло и малейшего сомнения о том, в каких мы отношениях, когда я за руку выведу представителя древнейшей фамилии из уборной — всего растрепанного и с исцелованной мною шеей, едва-едва прикрытой накрахмаленным воротником. Я отчаянно хотел им обладать. Хотел быть единственным, кто видит его таким — со сбившейся алой челкой, горящими глазами и раскрасневшимися влажными губами, приоткрытыми в немом стоне. Я думал, со временем это пройдёт. Думал, всё дело в том, что мы были друг для друга первыми — во всех смыслах. Но с годами желание только крепло. Мне почти физически больно от того, как сильно я его… — Сейчас кончу, — он вжимается губами в моё ухо и толкается бёдрами назад. — Не вытаскивай, — обхватываю ладонями его ягодицы — они круглые и чертовски упругие, подводящие меня к самому краю. — Будет много, — хриплый смех мешается с протяжным стоном, когда я сцепляю ноги на его пояснице. — Прекрасно, — поворачиваю голову и целую алые волосы. — Отдай мне всё до последней капли. Я чувствую, как напрягается его сильное тело, как он мелко дёргается во мне, как сжимает пальцы на моих плечах, и следую за ним, стоит только тихому имени сорваться с зацелованных мною губ. — Кэйа. Он приподнимается и смотрит на меня, а потом вдруг обмякает и укладывается на меня, вжимая в смятый плед. Мы лежим так какое-то время — в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием и свистом тёплого летнего ветра. От только что пережитого оргазма тело приятно ломит. Не могу пошевелиться. — Секс с тобой потрясающий, — бормочет Дилюк, скатываясь с меня и садясь на пледе. — Знаешь, нет никого, похожего на тебя. — Я неотразим, правда? — поворачиваю голову в сторону и улыбаюсь ему. — Правда, — неожиданно серьезно отвечает он, скользя взглядом по моему телу. — И выглядишь ещё неотразимее, перепачканный этим. Его пальцы тянутся к моему животу и размазывают жемчужную жидкость. Спускаются ниже и аккуратно оглаживают меж ягодиц, неспешно толкаясь внутрь. Чувственные губы трогает довольная улыбка, которая исчезает так же быстро, как и появилась. — Мой меч не пощадит того, кто увидит тебя таким. Я перехватываю его взгляд. Тяжело сглатываю и резко выпрямляюсь, бросаясь ему на шею. Обнимаю крепко и прячу лицо в изгибе шеи, вдыхая знакомый запах древесного ароматического масла. — Не позволяй никому увидеть меня таким, — шепчу я, и голос срывается. — И не позволяй мне… — Больше никогда, — Люк обнимает меня в ответ. — Больше никого, кроме нас двоих. Сердце стучит, как сумасшедшее. Открываю и закрываю рот, словно выброшенная на берег жестокой волной рыба. Вдруг всех слов в мире становится недостаточно. — Завтра пойду с тобой. — А? — отодвигаюсь и незаметно утираю нос тыльной стороной ладони. — Поручения, — он заправляет выбившиеся волосы мне за ухо. — Буду помогать. — Господин Дилюк, Вы меня пугаете, — смеюсь, стараясь скрыть подступающую неловкость. Слишком много мы наговорили друг другу сегодня. Я так привык прятаться за маской безразличия, но этот мужчина… Этот мужчина способен снять её с меня одним коротким прикосновением губ. — Никаких возражений. Я не собираюсь больше оставлять тебя наедине с этим паршивцем, — Дилюк падает на спину, утягивая меня за собой и укладывая сверху; наши животы липнут друг к другу. — Тебе не стоит переживать. Он влюблён, — гипнотизирую его губы. — Ты знаешь, что такое — быть влюблённым, Люк? Дилюк прикрывает глаза и улыбается, а потом вдруг едва заметно кивает. Я набрасываюсь на него с поцелуями. Думаю, сегодня Итэру придётся обойтись без меня. The End.