Умиротворение

      Нацуо впервые в жизни было так спокойно, не считая тех моментов, когда он спал и ему не снились ужасные сны.       Он просто лежал в кровати, наслаждаясь умиротворением рядом со своим братом. Это, по правде говоря, где-то было даже удивительно, потому что раньше, находясь рядом с Тойей, он ощущал лишь тревогу и страх за его жизнь.       Может, Нацуо так спокойно сейчас, потому он уже хоронил Тойю однажды, но, как оказалось, зря? Будто Тойя бессмертный и способен пережить все, он просто внезапно оказался жив.       Да, злодеем, реально едва не сгоревшим в собственном огне, но оказался сильнее, чем Нацуо предполагал.       Нацуо нежно водит пальцем по обожженной коже на груди, где должен быть сосок, и понимает, что, на самом деле, всегда считал Тойю сильным. Нацуо мягко целует его в шею. На его месте он бы давно сломался.       — Думаешь, правильно то, что мы делаем? — тихо спросил Нацуо, не поднимая глаз на брата.       Он удобнее устроился на нем, убирая руку с груди и, перекинув через Тойю, крепко обнимает на секунду.       — От моего ответа зависит, прекратим мы или нет? — сонно спрашивает Тойя, накрывая Нацуо одеялом и положив ладонь где-то между его лопаток.       Ощущение жёстких шрамов на обнаженной коже необычно и неприятно одновременно, потому что... Тойя не должен быть таким.       Он не должен быть злодеем с сожжённым телом и уставшим взглядом. Тойя должен быть, ну, героем, рок звездой, художником или маркетологом. Кем угодно в этом мире, но не тем, кем является сейчас, а Нацуо наивно и абсолютно по-детски не хочет этого признавать, вот и сторонится шрамов, швов, пирсингов и прозвища Тойи.       — Не знаю... но я думаю, что это... неправильно, — осторожно говорит, почти шепчет Нацуо, и тихо вздыхает.       — Забей, — бросает Тойя, лениво взлохмачивая его выкрашенные в белый волосы, без красных прядей, что были у Нацуо в детстве, — у каждого есть свой скелет в шкафу, — парирует он, а Нацуо хмыкает, — ты сам начал наши отношения, так что не забивай себе голову, — Тойя ожидает ответа некоторое время, а потом приподнимается на локтях и смотрит на брата, — если ты жалеешь, то я пойму.       Он ёрзает на месте, пытается встать, но Нацуо прижимает его обратно к кровати. Тойя удивляется, видя настолько серьезный взгляд серых глаз напротив.       — Нет, не жалею, — твердо говорит он, — просто для моего маленького шкафа это слишком большой скелет, — игриво улыбается Нацуо и Тойя, расслабившись, ложится обратно.       Нацуо нависает над ним, а наклонившись, невпопад целует все лицо Тойи. Это приятно, на самом деле. Очень. А от того, что целует он родного брата, внутри разжигается нечто озорное.       Вообще, Нацуо очень нравится его целовать. Раньше, в детстве, он тоже делал это, в лоб или макушку, но тогда Тойя был... горячим... пылающим изнутри, дрожащим и хныкающим от боли, с безумием в глазах и нарастающей истерикой, и это ужасно пугало, отталкивало. Тойя казался чем-то неконтролируемым...       Нацуо даже стыдно за такие ощущения, но он успокаивает себя тем, что был ребенком, и это вполне нормальная реакция. Даже смелая, если подумать, ведь мама позволяла оттолкнуть себя куда быстрее и проще, часто закрывалась от Тойи, а Фуюми точно так же боялась, игнорировала и сбегала, но не то чтобы её можно было за это винить.       Тойя довольно фыркает, пока Нацуо целует его, вкладывая в каждое касание свою любовь и показывая, как сильно он скучал все эти одиннадцать лет, и он даже не удивляется, когда тот начинает поглаживать кончиком пальца лесенку швов от его рта до ушей. Скобы уже давно сняли и перешили хирургическими нитями.       — Я люблю тебя, — шепчет Нацуо с теплом в голосе, рассматривая стежки, а потом переводя взгляд на Тойю.       — Значит, тебе придется принять тот факт, что мы поступаем неправильно, — усмехается Тойя, накрыв его прохладную щеку своей ладонью и поглаживая большим пальцем.       Да, Тойя определенно прав. Если Нацуо хочет наверстать упущенное за все детство и те одиннадцать лет с того момента, как его брат считался мертвым — ему придется принять то, что происходит сейчас.       К чему-то невероятно тёплому остался лишь шаг.