Старые пластинки

      На улице царила осень. Хотя, царила, это не про нее. Осень может метаться из плюса в минус, мёрзнуть в ещё летних курточках, обсыпать листьями разных цветов и размеров, замораживать маленькие лужицы, дуть во все щели, щедро поливать холодным дождем, даже греть яркими лучами солнца, но не царить. Осень — хаос и борьба, переход из жарко-дурманящего лета в замораживающе-безукоризненную зиму. В ней можно найтись, так же как и потеряться.       И, в принципе, Дазаю очень нравится, он идёт по улице, не боясь замочить ботинок в лужах, не боясь промокнуть под дождем, не боясь, собственно, ничего. В его голове пусто, мысли ненадолго покидают её, пока ветер и прохлада обдувают парня. Октябрь от тебя ничего не требует, ни радости к жизни, ни счастливой улыбки, ни че го, и это то и привлекает Дазая в осени.       Не ускоряя шага под проливным дождем, он запрыгивает в темный, но ни разу не уютный подъезд, пропитанный запахами разного характера, и поднимается по лестнице к своей квартире.       Дома холодно, промозгло, пусто. Дождь стучит в окна, кое-где протекая на подоконники. Отопление всё ещё не дали, а погода не смилостивилась. Осенняя серость во всей своей красе.       Парень плюхается не самой живой тушкой на диван, помешивая чудом не разлившийся растворимый и кислый кофе и, уставший и вымотанный родимым универом, проваливается в дремоту.       Через некоторое время слышится грохот чужой входной. Вероятно, пришел его сосед по этажу- Фёдор Достоевский. Пересекались они часто, но из-за обоюдно мерзкого характера почти не разговаривали. Вот и сейчас, не обращая внимания на звуки за стеной, Осаму проваливается в беспокойный сон.       Дазай снова идёт куда-то очень, очень долго, но не чувствует усталости. Солнце, когда-то светившее, заходит за горизонт незаметно, бескровно, без алых размытых пятен на небе. Сумрак сгущается быстро и топко, потеряться в нем ничего не стоит. Но нужно идти. Дальше, темнее, прохладнее. В какой-то момент парень осознает, что находится по пояс в воде, такой же холодной и топкой, как сумрак вокруг. С разных сторон раздается шёпот голосов: Пора, уже пора, самое время, самое время… Чтобы только не слышать эти ужасные, воюще-умирающие звуки, Осаму заходит в воду полностью. Вот оно — спасение от сумасшествия, от самого се. Резкий, оглушающий, разрывающий барабанные перепонки и мысли крик не даёт Дазаю закончить мысль и он с ужасом ощущает, что снова у себя в комнате.       В ней также холодно, липко и мерзко, как в воде. Он не может пошевелиться. На полу лежит тело. Чертовски знакомое и ненавистное. На полу лежит он сам. Мертвый, в последних конвульсиях, бледный и навсегда покинувший этот мир.       Осаму хочется закричать, закричать так, чтобы услышал хоть кто-нибудь, но горло не издает даже хрипа. Он не может отвести взгляда от ужасного, жалкого, леденящего душу зрелища. Внутри все клокочет, но пошевелиться нет никакой возможности. Тогда Осаму закрывает глаза, лишь бы не видеть тело на полу и изо всех сил кричит, чтобы услышал.       — Кликуша ты недоделанная, я сплю, вообще то ночами. — в дверях показалась немного растрёпанная голова соседа.       — А.эм, я тоже, — Дазай, не отойдя от недавнего сна, не совсем адекватно воспринимает реальность. В комнате светло и трупов не наблюдается. Только раздраженный Достоевский.       — А ты чего пришел, кстати?       — Я? Хм.- Фёдор, не дожидаясь приглашения, входит в комнату и, скрестив руки на груди, продолжает, — Понимаешь, из-за удивительной звукопроницаемости наших квартир, я слышу не только вздохи разного характера в ванной, но и твои крики во сне. -тут насмешливая интонация меняется на…почти беспокоющуюся. Почти, потому что это Достоевский. — Я, конечно, не спец в подобных делах, но не уверен, что кричать во снах несколько дней подряд это норма.       — Несколько дней?..- в голове Дазая куча мыслей, и, увы, ни одной приличной. Быть столь уязвимым в чьих-то глазах слишком неприятно. Хочется извиниться и послать одновременно, знаете ли.       — Вроде того. Не уверен, сколько точно. — Фёдор поджимает губы, ему и самому врываться в чужие квартиры не в привычку. Хотя, врываться звучит совсем не так, как было на самом деле. Дазай просто не закрывает дверь, надеясь на.? На что, собственно? На то, что ему денег подбросят воры, увидев в каких «королевских» условиях он живёт? Не имея темы лучше, чтобы заполнить образовавшуюся неловкую паузу, Достоевский озвучивает свои мысли.       — Деньги? Фёдор, а я-то считал тебя адекватным, — Осаму легко подцепляет разговор, не касающующийся, его кошмаров и криков, и весело продолжает — Вообще то, я надеюсь, что они придут меня ограбить и просто тихо пристрелят во сне.       — Оптимистично. Начинаю догадываться, откуда твои кошмары. — Достоевский ляпает немного невпопад, вновь возвращая их к сколькой дорожке. — Ладно, я пойду, наверное…спать всё-таки нам нужно.       — Фёдор хочет развернуться и выйти, но что-то останавливает его. Наверное, такой пустой, такой потерянный, потухший взгляд карих глаз. Осаму молчит и смотрит даже не на соседа, просто в пол. Достоевский поджимает губы, глубоко вздыхает и …никуда не уходит, а просто садится рядом на кровать. Бросать Дазая кажется ему неправильным.       — Ты же уходить собирался…- Осаму удивлённо смотрит уже на Фёдора и пытается скрыть то, как ему нужен сейчас хоть кто-нибудь.       — Есть у меня подозрение, что если я уйду, то уснуть мне все равно не удастся, — Достоевский не уточняет из-за чего именно, но Осаму понимает его и виновато прикусывает губу.       — А по тебе сразу и не скажешь, что ты такой альтруист, — хихикает Дазай, абсолютно не имея понятия, как продолжать существовать рядом с человеком, который, черт, слышал, как ты кричал во сне, но быстро собирает привычный образ.- Может, выпьем, раз уж спать мы, вряд-ли будем?       — Склонен отказаться, вдруг ты буйный, когда выпьешь? — ехидничает Фёдор.       — Что значит «вдруг»? — почти искренне усмехается Осаму, — я совершенно точно буйный, и ты живым отсюда не уйдёшь.       — А я то думал, что ты только себя калечишь, а ты ещё и на других косишь. — Достоевский вновь прикусывает свой язык. Вряд-ли получится помочь своими язвительными высказываниями.       — Да-да, я такой, страшный и ужасный, — фыркает Дазай, наблюдая за соседом.                   Сидевший рядом темноволосый парень совершенно точно пытается ему помочь и совершенно точно не преуспевает в этом. А ещё, почему то, расстраивается и не уходит.       — Слушай, а ты в последний раз по какому поводу напивался? — как бы ни с того, ни с сего спрашивает Осаму.       — Прости, что? — Достоевскому не особо хочется переводить тему на себя.       — Ладно, повторю для глухих. — Дазай притворно закатывает глаза, — По какому поводу ты в последний раз напивался?       — Мне обязательно на это отвечать? — Фёдору явно не хочется такое упоминать, но Осаму знает, что ему нужно.       — А я расскажу что мне приснилось, правда-правда, — парень невинно хлопает ресничками, проверяя свои догадки. «Ты же так хочешь мне помочь.»       — Обмен? — Достоевский чувствует подвох, но врать соседу слишком лень, раз он так ярко хочет выяснить не особо лицеприятную информацию, он это сделает. — Хорошо. Я пил по вполне обыденным причинам — устал решать проблемы, которые мне решать не нужно.       — О, так ты в курсе своего, так называемого, синдрома спасателя? — удивлённо восклицает Дазай.       — Думаешь, один такой умный? — кусается Фёдор. Да, уязвимым быть не нравится никому, но теперь они в почти равных условиях. — Давай выкладывай, что там тебе такого снится, господин великий психотерапевт.       — Ой, ну подумаешь кто-то меня опередил? — фыркает Осаму, — ну…мне снится, что я… кхм, лежу на полу.       — Ты выглядишь как человек, для которого вполне нормально лежать на полу, — смерив взглядом собеседника, выдает Фёдор.       — Ну… Мертвым, вряд-ли.       В голове Достоевского тысяча вопросов и ни одного подобия ответов. То, что его сосед время от времени режется, ни для кого не секрет. То, что он шутит надо всем, что видит, тоже. А вот то, что он до ужаса и истерики боится умереть… Интересно, очень интересно.       — А у кого-то глазки загорелись фиолетовые, — усмехается Дазай, склонив голову на бок, — Так интересно, что со мной?       — Может быть, — хмыкает Достоевский.       — Тоже мне, коллекционер трагедий.       Достоевский лишь криво улыбается. На самом деле, он бы улыбнулся теплее, но не позволяют отношения с этим… Неважно. Раз господин психотерапевт решил, что у него все ещё кризис синдрома спасателя, значит так и будет.       — Ладно, ты прав, нам и правда нужно пойти спать, — произносит Осаму, поглядывая на Фёдора.       — Как скажешь, постарайся больше не умирать во сне, а то вероятность умереть наяву повысится. — фыркает Достоевский и исчезает за косяком двери.       — Ой-ой, как мы заговорили. Спокойной ночи, Федя. — весело кричит вслед соседу Осаму и заворачивается в одеяло. Отвлекаясь на всякую ерунду, ему гораздо легче переживать свои кошмары. Мысли о них вытесняло забавное замечание о том, что все-таки очень приятно, когда о тебе заботятся, пусть и не особо психологически здоровые люди. ***       Удивительно, но более кошмары не преследовали Осаму до самого утра. Дазай встаёт по противному звуку будильника, который призывает даже из мира мертвых.       «Наверное обидно было бы умереть, успокоиться, понять, что вот он бесконечный покой, а потом бац и будильник…ещё и такой мерзотный.»       Выключив телефон, парень растирает лицо, приводя себя в себя, так сказать. Сегодня воскресенье — день безделья или бесконечной зубрёжки лекций, кому как нравится. Осаму тянет к первому варианту больше, чем лирического героя månеskin к милой, воздушной Марлене, но на него с листов учебника с неодобрением смотрит гипоталамо-гипофизарная система и другие прелести собственных внутренностей. Кстати, вы никогда не задумывались насколько комичная вещь психология? Нервная система пытается понять сама себя. Не совсем понятно, что именно смешит Осаму в этой мысли, но смешок вылезает сам собой. Вероятно, ему просто физически необходимо находить что-либо забавным, дабы более-менее нормально функционировать. Спустя несколько чашек кофе мозг набирает обороты и информация воспринимается вполне адекватно. На затворках сознания временами пробегает мысль, что немалая часть психотерапии держится на людях, окончивших высшие учебные заведения. Их нормальными назовешь в последнюю очередь.       «Эх, снова отвлёкся. Давай по новой: либерины управляют выбросом тропных гормонов, которые, в свою очередь…»       Наконец, с чувством удовлетворения захлопнув ни в чем неповинную книженцию, Дазай думает, что либерины и статины управляют выбросом людей из окон, и смотрит прямо в предмет своих мечтаний. За стеклом октябрь тянется медленно и серо. Низкие, свинцовые облака похожи на старые и тяжёлые одеяла, замотавшись в которые, встать невозможно, как и замёрзнуть. Вдруг раздается резкий звонок в дверь.       «И кого черт принес?» Разминая спину, парень идёт кричать, что там открыто и видит перед собой свою одногруппницу, имя которой у него перманентно вылетает из головы. Также перманентно она за ним таскается.       — Эм, приветик, — роняет Дазай, разглядывая милое личико, которое, наверное, можно легко назвать смазливым.       — Привет, Осаму, а ты совсем забыл, да? — улыбается девушка, накручивая упавший на лицо локон. — Я вчера тебе сказала, что принесу пластинки, мне же их девать то некуда. Ты тогда согласился, и сказал, что в воскресенье в любое время и. Дазай чуть морщится, не вслушиваясь в её скорый, самозабвенный монолог, не требующий оппонента, и, хоть убей, не помнит, когда соглашался принять старые пластинки.       — Да, спасибо большое, — говорит он, прерывая поток щебета одногруппницы. — Мне, правда, ещё таааакуууую кучу всего учить, что повеситься впору, так что, когда послушаю — не знаю.- если сопровождать слова милой улыбочкой, то вслушиваются в них через раз.       — Ой, да когда захочешь, мне ж они не нужны совсем.Надеюсь, тебе понравится, — девушка явно не была настроена уходить, но Дазай всё-таки аккуратно выпроваживает её. «Вот неугомонная, на кой, спрашивается, черт мне эти пластинки. У меня даже проигрывателя нет.»       Глубоко вздыхая, Осаму садится прямо на пол и начинает перебирать названия. Глаз выцепляет из общей массы Битлз, Стинга и Бирна. Ему даже становится немного жаль, что старый агрегат, способный извлекать из винила звуки, был выброшен лет, эдак, дцать назад.       «И что мне с вами делать?» Погруженный в свои мысли парень не сразу понимает, что нечаянно произнес это вслух.       -Смотря кто не даёт тебе спокойно жить, — усмехается знакомо-ехидный голос за стеной.       «Пока что только ты» — думает Осаму, а потом решается спросить.       — Эй, боженька за стенкой, а у тебя нет проигрывателя? Проигнорировав главную часть вопроса, Федор спрашивает:       — Почему боженька?       — Потому что, блин, вездесущий ты. Если не нравится боженька, будешь бабкой, которая знает всё про всех.- Осаму всегда готов пойти на, так сказать, компромисс.       — Ладно уж, боженька ещё туда-сюда.- ухмыляется голос.-Кстати, проигрыватель у меня есть. Неси свои богатства. Удивлённый внезапной щедростью соседа Осаму подбирает пластинки и тащится к Фёдору. Ну а что, сам виноват, мог бы и молчать в тряпочку. А теперь на его шею свалятся Дазай и пластинки.       Прихватив несколько приглянувшихся, парень выскальзывает сначала на прохладную лестничную клетку, а потом впархивает в квартиру соседа. Первое, что отличало ее от собственного жилища Осаму — это температура. Здесь было тепло и даже, в какой-то степени, уютно. Блеклые обои с останками истории на них в виде царапин и мелких пятен, темная, пожившая немало мебель и задернутые кремовые шторы, сквозь которые осенне-ленивые лучи совсем не спешили пробиваться. Владелец квартиры явно не любил безделушки, но полки заставлены книгами, разноцветные корешки коих скрашивали отсутствие ярких деталей интерьера. В воздухе витает аромат чая и лёгкий шлейф бергамота.       — Так и будешь на пороге стоять? — сам хозяин выходит навстречу Осаму. Фёдор в своем бесконечном сером свитере и несколько растянутых темных брюках вписывается в атмосферу как нельзя лучше. Дополняет картину кружка чая в его бледных, местами покрасневших пальцах и темные пряди в художественном беспорядке лежащие на подернутом ночным бодрствованием лице. Дазай заглядывается всего на миг, но этого достаточно, чтобы отметить каждую деталь.       — О, какие мы гостеприимные сегодня, — усмехается в ответ парень и следует за Достоевским в другую комнату.       В чужом кабинете-спальне на таком же, как и остальная мебель, темном и немолодом, но внушительном столе стоит вполне себе современный проигрыватель. Осаму с интересом оглядывает светло-желтого цвета агрегат и думает, что ожидал увидеть старо-советский, вечный как жизнь прибор, а не модернистскую, свежую электронику.       — Что поставим? — деловито спрашивает Дазай, смотря на Фёдора, спокойно наблюдавшего за действиями Осаму со своей кровати.       — Что-нибудь на ваш вкус, — фыркает Достоевский и уходит, вероятно, на кухню. Долго не думая, парень выбирает вечных kiss и ставит иглу. Под бесконечно знакомые аккорды Осаму по-хозяйски заваливается на чужую кровать и думает, что всё-таки есть что-то особенное в этих пластинках. То ли время оставляет свой отпечаток, то ли телефоны совсем бездушны и пусты, но музыка, извлекаемая из винила совсем другая. Она аккуратно заполняет комнату и устремляется прямо в него. Под уверенно-бодрое «I was made for lovin' you» Федор заходит в комнату и садится рядом с Дазаем на кровать, передавая тому кружку с чаем.       — Спасибо, — Дазай улыбается и на секунду замечает ответную улыбку на, казалось бы, вечно недовольнои лице.       «Вау, Федя умеет улыбаться. Да ещё и так мило.»       Осаму вдыхает аромат бергамота и отпивает горячую жидкость, обжигаясь. Смотря на скривившегося Дазая, Федор лишь приподнимает бровь и отворачивается.       «Налил кипятку и издевается теперь. И это я про него думал, что он милый?» Мысли Осаму плывут своим чередом, находясь в абстракции от действительности. Музыка лишь усиливает небольшое ощущение нереальности происходящего, а устроившийся рядом Достоевский не прерывает молчания.       Через некоторое время Федор, оставляя уже опустевшую кружку на столе, аккуратно вытягивает пластинку Бирна и ставит иглу. Спокойная мелодия льётся из проигрывателя, затягивая за собой в странную погоду* и осенние выходные. Достоевский возвращается на место, все ещё не нарушая молчания.       Дазай вслушивается в звуки внимательно и, следуя примеру соседа, отставляет кружку. Освободившиеся руки обвивают подтянутые к подбородку колени, а глаза закрываются сами собой. Здесь, в, казалось бы незнакомой квартире, Осаму уютно и тепло. Музыка ласково овевает уши, проникает в сознание, заполняет комнату, убаюкивает, как и почти садившееся солнце. Его утомленный познаниями самого себя мозг отключается незаметно для обладателя.       Когда Достоевский открывает глаза, чтобы сменить пластинку, он видит уже заснувшего парня на своей кровати.       «И что мне с тобой делать?» Улыбаясь своей мысли, почти повторяющей реплику, собственно, Дазая несколько часов назад, Фёдор просто останавливает иглу и закрывает изрядно потрудившийся проигрыватель.       Однако вопрос все ещё актуален. Будить Осаму совсем не хочется почему-то. Он вполне милый, когда спит, не кусается и не пытается ставить Достоевскому диагнозов. ***       Из пустой темноты, вырисовываются серые тени, которые снова бегут за Дазаем. Они воют, кричат, призывают:"Пора, уже пора, уже самое время.Разве ты не хочешшш?»       Он бежит изо всех сил и остаётся на месте. Болото топит его, держит, липко и мерзко цепляется за одежду и успевшие почернеть бинты. Не вырваться. Но парень не сдается, рвется, метается, пытается кричать и давится черной жижей, текущей отовсюду. Бесполезно. Он так и задохнётся здесь, похороненный под отвратительной, хлюпающей слизью.       Вдруг в этом персональном аду, темном и душном, Дазай чувствует прохладный свет. Свет, который ему поможет. Свет, который обнимает со всех сторон, а голоса недовольно шипят. Им он не нравится, недовольный шёпот нарастает: "Ну же пора, пора, уже самое время», но больше не имеет гипнотического влияния. Осаму вырывается из черных пут и спокойно засыпает уже без сновидений, а белый свет будто бы остаётся в его сознании. ***       Фёдор просыпается посреди ночи, потому что его сосед, видимо не спящий спокойно вообще никогда, ворочается ужасно, и Достоевский уже жалеет о принятом решении его не будить. Парень глубоко вздыхает и аккуратно прижимает того к себе, не имея варианта лучше. На удивление Осаму быстро успокаивается и даже начинает улыбаться своему вряд-ли радостному сну. Фёдор не отводит от него взгляда.       «Как же тебе просто нужен кто-то, да?» Достоевскому не особо хочется       быть «просто кем-то», одноразовым вариантом спасения от чьего-то одиночества. Но Дазай… Для него, почему то, хочется быть всем. Не потому что он снова теряет свою важность без помощи другим, нет. Это что-то особенное, новое, заботящееся, трепещущее. Что-то, что заставляет не будить явно не балующего себя достаточным временем сна соседа и обнимать во сне, когда ему снятся кошмары.       «Боже, да кто-то влюбился.»       Фёдор читает «влюбился» как «вляпался». Потому что это всегда больно, даже если ты пытаешься ничего чувствовать. Но глупому органу, работающему вразрез с разумом и именуемого сердцем, не прикажешь. И Достоевский даже себя понимает. Как можно не влюбиться в этот бесконечный ходячий кошмар, приправленный дурацкими шутейками и суицидальными наклонностями? Вероятно, очень даже просто, но с прямыми путями у Фёдора туго. Поэтому сейчас в его кровати лежит мирно посапывающий Осаму, которому Достоевский даже не друг.