Авария

Отвратительная погода. Похоронная процессия двигалась лениво и как-то мрачно. Неудивительно, если подумать. Дождь лил как из ведра. О, я запомню этот день навсегда. Видимо, я буду терять близких постоянно. Это кара такая? Если да, то у судьбы ужасное чувство юмора. Слез, нет. Вернее, все чувства глубоко внутри. За столько лет я так и не научилась скорбить без вреда психике. Я знаю, что, как только пройдёт первый шок, меня накроет оглушительная волна страха. Страха? Или все же жалости к себе? В любом случае мне плохо. Как и всегда. Всё кажется чёрным, не вижу людей. Не чувствую, не знаю, кто стоит рядом. Но все проходят мимо и, видимо, считают своим святым долгом попытаться меня поддержать. Жуть. Я чувствую, как меня трогают чьи-то руки. Ненавижу, когда ко мне кто-то прикасается, но что-то сказать нет сил. Тело стало свинцовым. Мне кажется, я скоро упаду. Ищу глазами крестного и его семью. Прощаются. Крестный плачет. Он редко плачет. Ловлю его взгляд. Кажется, он тоже близок к обмороку. Но его поддерживает жена. А рядом со мной никого нет… Страшная авария унесла жизни сразу двух дорогих мне людей. Моей семьи. Пусть семьёй мы были весьма условно, но всё же. Остаться без поддержки в свои 19. Мама и папа. Как будто спят. Морщины разгладились. Они, кажется, даже помолодели. Им теперь хорошо. Постоянно думаю о том, что лучше бы на их месте была я. Мне слишком больно жить. Влачить свое жалкое существование. Мама и папа не любили друг друга. И меня тоже. Я знала об этом с самого раннего детства. Они выполняли роль родителей настолько, чтобы удовлетворять мои физические потребности. Обут, одет, накормлен и хватит. Думаю, они хотели бы разойтись, но я им, кажется, мешала. Возможно, главную роль сыграли стереотипы о «стандартной счастливой семье». По типу «в семье должны быть мама, папа и дитё». Да уж, счастливая семья ничего не скажешь. Но я все равно любила их. И постоянно пыталась добиться их ответной любви. Никто ж не объяснил маленькому ребёнку, что такие вещи нельзя заслужить. Этот ребёнок понял это сам. Да, они не испытывали любви и, кажется, винили меня во всех своих неудачах, всё же было что-то типа привязанности. Они заботились обо мне, насколько могли. Или насколько хотели. Но я все равно их люблю. Очень сильно. Как я буду теперь одна? Я так и не смогла поговорить с ними по душам. Я так и не смирилась с мыслью, что некоторые люди не хотят, чтобы их спасали. Мои родители были такими людьми. Мысли возвращаются в эту реальность. Жаль. Даже в этих болезненных воспоминаниях не так больно, как в этой дрянной жизни. Что они делают? Что делают эти люди? Почему они заколачивают гроб? Нет. — Нет! Что вы делаете? Мама! Мамочка! Открой глаза! Пожалуйста. Не бросай меня, пожалуйста! Хочу подбежать к ним, но кто-то хватает меня за плечи. Что ещё им от меня надо?! — Отпусти меня! Смотри, что они делают. Они закапывают их. Пожалуйста, там мой папа! Как ты не понимаешь, он сейчас проснётся и испугается. Ему будет темно и страшно. Пожалуйста, отпусти меня! Папа! Мамочка! Сильные руки сгребают меня в охапку. Вот и долгожданная истерика. Воспалённый мозг смазывает страшную действительность. Вспоминая потом этот день, оказалось, что я запомнила только ощущение, что они живы и сейчас встанут. Не знаю, сколько я проплакала на груди крестного, но просветление все же случилось. Я бросила горсть мокрой земли в могилу. Долбаная традиция, заставить себя это сделать было слишком сложно. Я подошла к краю ямы, которая в тот момент показалась огромной пропастью. — Простите меня, если сможете. И я вас за всё прощаю. И знайте: я люблю вас. Ноги не выдерживают, и я всё же падаю в грязь. Какая интересная метафора на моё эмоциональное состояние. И снова слезы, и снова не вижу ничего перед собой. Не помню как встала. Или меня поднимали? Не помню, куда шла, сама или кто-то помогал? Не помню, разговаривала ли с кем-то. Помню только черную одежду и холм с двумя крестами. Крестный хотел посадить меня в свою машину, но я отказалась. Мне нужно было побыть одной. Я не умею делиться своими эмоциями, я уверена в том, что никто не поймёт мою боль. Раньше я пыталась, даже испытывала потребность в том, чтобы рассказать кому-то свои мысли, свои чувства. Пыталась говорить о трагедия с родителями, но они каждый раз твердили, что я преувеличиваю. Наверное, так и есть. Поэтому я убедилась в том, что я и мои слезы никому не нужны. Мой мир закончился. Кладбище находилось в отдалении от города, и домов здесь было немного. До магазинов довольно далеко. В лучшие времена мы часто гуляли здесь с моим другом. По моим воспоминаниям тут, фактически за городом, было спокойно и красиво. Но сейчас не могу понять, что же я находила в этом месте. Возможно, дело в том, что мы были вдвоем. Мы дружили очень долго, были друг другу поддержкой и опорой. Во всяком случае я так думала. Мой бывший лучший друг. Как давно это было, будто в прошлой жизни. До города я дошла быстро, или просто время стало идти по другому, но я увидела большие вывески магазинов. Слишком ярких для мира, ставшего серым. Не знаю, как я пришла к этому решению, но в тот момент другого выхода я не видела. Есть подозрение, что я и не думала вовсе. Я решила напиться. В свои 19 лет я не пила ни разу. Чем, кстати, очень гордилась. В то время, как мои однокурсники проводили свободное время в алкогольном и наркотическом трипе, я не переносила этот вид отдыха. Я знаю, какого это, когда кто-то бухает до синьки. Всегда боялась пьяных людей. Мой дед был «весёлым» человеком, как любили говорить все родственники. Я бы, правда, не называла это так. Он был алкашом и однажды напал на нас с мамой. Я испугалась тогда настолько, что больше не встречалась с ним ни разу. И дала себе зарок, что никогда не буду пить. Сегодня все мои принципы полетели к чертям. Я считала, что мне это необходимо. Купила самое дешёвое пиво. Наверное, смотреть на меня, то ещё удовольствие: опухшее лицо, красные глаза, дрожащие губы, но меня тогда это не волновало. Хотелось забыться, и ничего не чувствовать. После первого глотка, я поперхнулась. Пиво воняло спиртом и перегаром алкаша, было ясно, за такую цену оно точно не их хмеля. Меня это не волновало, и я выпила всю банку, продолжая идти в неизвестном направлении. С непривычки даже после первой банки меня разнесло, и знаете: мне понравилось. Понравилось это ощущение лёгкости. Я купила ещё банку в ближайшем продуктовом. Не знаю сколько я выпила в итоге, но ощущение лёгкости почему-то покинуло меня, и стало больно вдвойне. От самобичевания меня отвлекла телефонная трель. Крёстный. Не очень хотелось с ним говорить. По правде говоря, общаться желания не было ни с кем, но перед крестным было стыдно в первую очередь, не хотелось показываться в таком состоянии. Но после пятого сброшенного звонка, я все же ответила — Да. — ЧЕРТ ВОЗЬМИ! ГДЕ ТЫ? Ты хоть представляешь, как мы переживаем. Боже, милая, я понимаю, что тебе сейчас нелегко, но прошу тебя…. Не закрывай я от нас. Сейчас мы должны держаться друг за друга, вместе не так страшно. Ало. Ало? Ты слышишь меня? — Д-да. Я… Я слышу, я понимаю. Но я не могу. Я не представляю жизни без них. Кто я теперь? А вы все только и делаете, что жалеет! К дьяволу в жопу вашу жалость! Ты не знаешь, что у меня в душе! Тебе не понять, что я переживаю! — я знала, что своими словами я делала ему больно. Я знала, что мои родители были и его семьёй тоже. Крестный не был родным братом моему отцу. Его усыновили в подростковом возрасте. Но несмотря на это, они с папой стали настоящими братьями. Если бы я не видела собственными глазами, никогда бы не поверила, что папа может проявлять к кому-то чувства. Это была беспрекословная поддержка. Они, казалось, понимали друг друга с одного взгляда. Я даже завидовал этой связи. Ко мне отец никогда не относился с таким трепетом. Если бы я была в более трезвом состоянии, то никогда бы не сказала таких резких слов. Крестный относился ко мне очень тепло. Наверное, единственный из родни действительно интересовался моей жизнью. И теперь, после смерти брата, он чувствовал ответственность за меня. Я была благодарна ему за поддержку. Он страдал не меньше меня. — Зачем ты так говоришь? Стоп, подожди, ты что, пила? — Я не… Ну… Да, я пила. — соврать ему было чем-то за гранью фантастики. — Скажи, где ты. Я приеду, и мы спокойно поговорим, — тон его смягчился, и у меня создалось впечатление, что он говорил со мной, как с маленьким, капризным ребёнком. Ну, знаете, когда дети в плохом настроении любая фраза способна ввергнуть их в истерику. Дожили. Повисло молчание, крестный не давил на меня. Я и в обычном своём состоянии была человеком довольно упертым, на меня бесполезно было давить (я только больше замыкалась и делала все по-своему). Он знал об этом и дал время принять решение самой. Да, я была пьяна, но критическое мышление никуда не делось. Я осознавала, что вряд ли дойду куда-либо сама. Тем более я слабо представляла, где конкретно я нахожусь. Поэтому пришлось принять стратегически важное решение. — Если честно, я не совсем понимаю, какой это район. Я перед трехэтажным домом. Адрес… Степана Разина 109. Нет, нет, 189. — Перед глазами все плыло. Теперь решение напиться казалось уже не таким правильным. — Ладно. Жди… И, пожалуйста, не ввязывайся в неприятности. Он отключился. Я осталась в тишине. А самое главное — наедине со своими мыслями. Перед глазами снова и снова вставал наш последний разговор с родителями. Мы поссорились. На самом деле, в последнее время мы ссорились постоянно, но это была одна из самых больших наших ссор. Родители были недовольны моей специальностью. По их мнению, это было неприбыльно и совершенно непрестижно. Биолог. Я пошла учиться на биолога. Это была моя мечта со средней школы. Мне всегда были интересны растения и животные. В их мире столько необычного. Я долго готовилась к поступлению. И вот… Я наконец поступила. Один из самых лучших вузов нашего города. Я считала себя учёным. Ну, почти. Во всяком случае я очень гордилась тем, что я смогла попасть туда. А вот родители — нет. Они считали это несерьёзным увлечением. В тот день я сообщила им, что меня приняли на бюджет. О, столько разочарования в глазах я не видела ещё ни разу. Они кричали, кричала и я. А потом я хлопнул дверью и ушла. Через день мне сообщили об аварии. А вот и новый этап боли. Вина. Злость. На себя. От родителей мои мысли перешли к друзьям. На похоронах у меня не было поддержки. У меня всегда была с этим проблема. Никто не хотел дружить со странной девочкой. Но… У меня был друг когда-то. Я верила: он из лучших, правда. Из нас двоих могла бы быть одна команда… Однако, ладно. Мы были командой. Он был всем. Способом сбежать от семьи и от себя тоже. От боли, от разочарования. Долгие девять лет. Но время расставило все на свои места. Тот, кто был ближе всего, стал совершенно чужим, а тот, на кого и не подумаешь, стал самым родным. Это была токсичная дружба. И тому, что она закончилась, надо было бы радоваться. Но как-то не получается. Я наглоталась яда так, что отплевываюсь до сих пор. Я стала жёстче и совершенно разочаровалась в людях. Я не доверяю никому. И этим делаю больно окружающим, но не могу остановиться. Страшно признаться, но я испытываю удовлетворение, когда мои жестокие слова ударяют по людям. В такие моменты хочется смеяться. И плакать. Столько раз я так делала. И от этого мне тоже больно. Я не хочу так поступать, но только таким образом можно избежать сближения. Да, я тот ещё псих. Пока я ждала, на улице стемнело окончательно. Наконец я увидела свет фар. Крестный вышел из машины и подошёл ко мне. Он долго всматривался в моё лицо, а я не могла посмотреть ему в глаза. Мне было стыдно за то, что я ему наговорила. Этот человек не заслуживаю таких слов. Он был вправе перестать со мной общаться. Я готова к этому. Но вопреки моим ожиданиям он подошёл ко мне ближе и… обнял… Я застыла как вкопанная. Он был теплым и родным. Только сейчас я поняла, что вымокла до нитки, что дрожу как осиновый лист, что промерзла до костей. И я заплакала… Я рыдала, билась в его руках, и мне казалось, что если я не выреву все эти эмоции, просто разорвусь. Меня давно никто не обнимал. Он обнимал меня крепко (думаю, в противном случае я сползла бы на землю), шептал какие-то ласковые слова. — Девочка моя. Моя милая, бедная девочка. Плачь, плачь. Сколько же ещё тебе предстоит перенести? Но ничего, ты такая сильная. Теперь ты не одна, слышишь. Я никогда тебя не брошу. Ты моя семья. Мы есть друг у друга, понимаешь. Я выла как раненый зверь. Меня выворачивало наизнанку, но вместе с тем уходила и боль. Да, не вся. Да, было горько и тяжело. Но теперь появилась надежда. Теперь я не одна. Не все кто блуждает — потерялся.