Сладость или гадость!

      Порой зло кроется совсем близко. В предметах быта, близких людях, простых словах. Я бы не сказал, что Томас был так уж близок мне, но       Ложь. Томас был частью моей жизни. Частью воспоминаний о доме. Как незажившая до конца рана, эти воспоминания ныли, стоило их только коснуться, мне тяжело было думать о родном городе именно из-за них. Несчастливая первая любовь. Казалось бы, с кем не бывает? Но до чего же она была сильна, если я пронес ее через долгие десять лет безмолвия.       Даже в миг, когда Томаса назвали убийцей, первая моя мысль была: «Боже, его посадят!» — и только потом до меня дошло, что это абсолютно заслуженно. Он отравил моих сестру и брата. Он заставил их мучиться в агонии, захлебываясь собственной рвотой. Нет, подумал я тогда. Не может быть. Это было просто невозможно. Зачем? Что ему сделали дети?       «Как? — выдавил Кевин, явно тоже ошарашенный. — За что?»       «По-твоему, я знаю? — яростно тряхнул головой Теодор. — Много ли у безумцев причин? Нэн говорила, что именно он дал ей те конфеты. И дети… Лилли подтвердила, что мама вернулась с конфетами именно из его дома».       Все. Вот он, поворотный момент, ось всей истории.       После отрицания пришло сомнение, а после него — принятие. Принятие со скребущимися на подкорке мыслями. Горькими мыслями. Я целовал убийцу. Я любил убийцу. Я пытался оправдать убийцу. С ними я встал из-за стола, оставив брата и отчима, с ними же поднялся на второй этаж. Я хотел пойти лечь к себе, но ноги будто сами привели меня к дверям комнаты Гарри и Джу. Они делили ее на двоих — только Лилли, как настоящая маленькая принцесса, владела отдельными апартаментами. Не знаю, что заставило меня прийти туда. Жалкая попытка убедить себя, что мои брат и сестра все ещё живы? Желание утонуть в скорби, чтобы напрочь забыть, чем она вызвана? Вряд ли причина имеет большое значение.       Я ступил в прохладный полумрак детской — и растворился в сладкой горечи прошлого. Здесь все было так, как если бы Гарри с Джу только покинули комнату. Абсолютный порядок половины сестры показательно контрастировал с «творческим» беспорядком половины брата. Я лег на кровать Гарри — не хотелось мять покрывало, на разглаживание которого Джуди, несомненно, потратила кучу времени. Шторы были задернуты, пыли пока что не было. Я глубоко вдохнул. Запах ещё держался, чистый, детский запах. На столе брата лежала раскрытая тетрадка с незаконченным рисунком. На комоде сестры лежал не до конца собранный кубик Рубика.       «Жаль, некому это все завершить, — подумал я, чувствуя подступающие слезы. — Ни у кого не поднимется рука. Ребята бы расстроились — они привыкли все делать сами».       Я не верю в переселение душ, загробные миры и прочую чушь. Мы живем и мы умираем. Физико-химическая реакция — и все. Конец без продолжения. Я больше никогда не встречу моих Гарри и Джуди, никогда не увижу их. Я смогу только воскресить их перед глазами в виде сцен-воспоминаний и забыться на время в этом убаюкивающем дурмане. Так я сделал тогда. Так иногда делаю сейчас.       Однако долго упиваться горем мне не дал собственный пытливый ум. В пелене смазанных образов передо мной предстал один, ярко выделяющийся среди всех. Томас улыбался. Улыбался, стоя на широких ступенях школы. Это было несколько лет назад, я пришел забирать Джу с дополнительных курсов по истории. Конечно, их вел он. Конечно, Джу была от него в восторге. «Когда вырасту, стану учителем, — постоянно повторяла сестра после. — Буду так же рассказывать, как мистер Ньюлборт. Только про физику, конечно». Конечно… В тот день она с радостным криком бросилась мне на шею — не ожидала, что я приеду осенью. Ни с кем, кроме меня и Теодора, Джуди не позволяла себе бурных эмоций. Немудрено, что Том был приятно удивлен.       «Почему? Зачем? За что? Что она сделала ему? Как он решился убить ее?»       Я крепко зажмурился и отвернулся к стене. Эти вопросы причиняли боль. Нельзя было давать им волю. Нужно было чем-то их заткнуть.       «Мы хотим знать все до мельчайших подробностей», — сказал я на следующее утро отчиму, переговорив до того с братом — он был согласен со мной. Теодор предложил сходить в местный полицейский участок. Полицейские должны рассказать все. Там же можно поговорить с… преступником.       «Его схватили наутро ещё тепленького, — с кривой ухмылкой сказал Теодор. В его голосе звучало мрачное удовлетворение. — Не успел сбежать голубчик».       Полицейский участок на фоне прочих наших государственных зданий сильно терялся. Впрочем, здесь было чисто и тепло. И замки крепкие. Встретили нас радушно. Шерифа Эрнеста Малколма я знал с детства, он был ровесником моих родителей. Суровый серьезный коп, чьим именем пугали непослушных детей, теперь казался намного дружелюбнее. «А вы выросли, ребятки», — хмыкнул он, похлопав нас по плечу. Другие — два его помощника и штатный патологоанатом — тоже не были незнакомцами. С Логаном Трэвирсом и Дэвидом Брэкли мы учились в параллельных классах, а Лайонел Дормер до этого работал в районной больнице. Все трое выразили нам краткие соболезнования, а мистер Дормер ещё и предложил «чего-нибудь, чтобы боль унять». Мы отказались — «наунимались» всласть.       «Нам нужны сведения. Все, какие не засекречены», — сказали мы копам, и те пошли навстречу. В целом, почти ничего нового они не предоставили — только мелкие косметические детали, вроде точного времени и реакции общественности. Понятное дело, все были в ужасе, а после и в ярости. Местная газетенка быстренько слепила «сенсационную» статейку и с нетерпением ждала дальнейшего развития событий. Упомянули погребение. Сказали, процесс анализа образцов затянулся. «Моя вина, парни, — признался Дормер неловко. — Уж простите за то, что пришлось отправлять малышей в путь… такими». Мы отмахнулись. Даже были благодарны немного — если бы не затянувшаяся экспертиза, мы бы вряд ли попали на похороны.       Когда речь зашла о подозреваемом, разговор приобрел некоторую степень… эмоциональной окрашенности. И не только с нашей стороны. Логан и Дэв набычились, Дормер сплюнул в горшок с цветком. Даже Малколм помрачнел. Они сказали, что схватили его сразу, как узнали подробности от нашей матери. Очень спешили — боялись, что «проклятый ублюдок» успеет сбежать. Однако «все обошлось» — Томас оказался в собственном доме и был крайне изумлен, когда к нему ранним утром нагрянула половина полицейских всего города.       «Не сопротивлялся, — ответил шериф на вопрос о последовавшей реакции. — Побледнел весь, вспотел, когда сказали, за что задерживаем. Всю дорогу твердил, что ни при чем. Впрочем, как и сейчас твердит».       «Все они так говорят. Но кто поверит?» — хмыкнул Дэвид.       Конечно, Томасу никто не верил. Да и с чего бы? Человек он был весьма… необычный для нашего городка. Слишком эмоциональный, подозрительно открытый, на зависть образованный, но при этом совсем небогатый. Мало с кем общается, в голосовании на выборах не участвует, а главное — в церковь по воскресеньям не ходит! Чудовищно. Последний «ужасный» недостаток был выявлен уже упомянутым отцом Маркусом, едва подробности уголовного дела стали достоянием общественности. Забегая вперед, замечу, что престарелый священник внес значительную лепту в ход расследования. За что ему полагается отдельное… горнило в Аду. Если бы он, Ад, разумеется, существовал.       Помимо сомнительной репутации, Томаса подвела доказательная база. У него не было алиби. Он утверждал, что был в доме тридцать первого, но к двери не подходил — банально потому что не слышал, чтобы в нее стучались. Да даже если бы услышал, то, якобы, не открыл. «Какие-то проблемы со спиной, — пояснил Малколм, явно неубежденный. — Говорит, последнюю неделю еле с кровати вставал и даже со второго этажа не спускался». Дормер на это язвительно фыркнул — бред, если бы было так, он бы не вышел встречать копов наутро. Всем в комнате этого заключения хватило.       Кроме меня, разумеется. Я помнил, как Тома тревожила спина в молодые годы. Большинство болезней прогрессируют с возрастом, а Томасу шел пятый десяток. Я спросил, существуют ли письменные свидетельства, подтверждающие силу недуга — медицинские справки, предписания лечащего врача, если такой у мистера Ньюлборта есть. Шериф пожал плечами. Подозреваемый утверждает, что есть — и врач, и предписания, и справки. Вот только полиция ничего такого в его доме не обнаружила, а до врача, которого мистер Ньюлборт назвал, не выходит дозвониться.       «Не выходит дозвониться? — повторил я, подняв бровь. — Полиции? Не выходит?»       «Мы не всемогущи, Джим», — хмуро заявил Логан.       «Что нам, безвылазно у телефона сидеть из-за этого урода?» — резко вскинулся Дэв.       Тревожный звоночек. Я посмотрел на брата, брат посмотрел на меня. Шериф уловил смысл наших безмолвных гляделок. «Можете поговорить с ним сами, если не верите нам, — предложил он. — Выпытаете что-то стоящее — тем лучше. Дело скандальное. Не далек час, когда сюжет про отравление конфетами в Хэллоуин будут крутить по центральному телевидению. К херам это — нам только лишнего внимания не хватало. Я хочу разобраться с этим тихо и быстро. Дерзайте, парни. В конце концов, — шериф глубоко вздохнул, — это дело даже больше ваше, чем мое».       Так мы и получили добро на встречу с подозреваемым лицом к лицу. Решив не откладывать дело в долгий ящик, мы попросили назначить личную встречу на этот же вечер, а до ее начала отправились перекусить в столовую участка. За тушеными бобами с котлетой и салатом молчали, каждый думал о своем. Я пытался забыться в воспоминаниях о Гарри и Джуди, в тех солнечных, полных счастья днях, что мы провели вместе. Но мысли неуклонно возвращались к расследованию и Томасу. Я пытался понять — зачем? Из-за чего? Какие причины могли заставить его пойти на столь тяжкое преступление? «Много ли у безумцев причин?» — заявил отчим, но это явно не ответ. Том не был безумен в молодости. Эмоционален, пылок, порывист — несомненно. Но не безумен. Преследовавшие его проблемы со здоровьем были связаны с телом. Не разумом.       Впрочем, я не отрицал, что за десять лет могло случиться все что угодно. Да и абсолютно уверенно утверждать, что Томас всегда был нормальным, я не мог. Может, я просто не замечал отклонения. Такое было вполне возможно — он казался мне идеальным, ведь я был по уши влюблен.       «Был?»       Ближе к пяти вечера к нам подошел молоденький офицер. «Все готово, — серьезно сказал он. — Прошу за мной, господа». Его манера развеселила бы меня, не будь я таким уставшим. Причины его поведения, впрочем, быстро стали понятны.       «Он там, — с ощутимым отвращением произнес офицер, приведя нас к блеклой потертой двери. — Пойдете вдвоем? Или…»       Или. Я решил не участвовать в беседе. Во-первых, это было необходимо — нужен был взгляд «со стороны». Во-вторых, я опасался сам себя. Мало ли что я могу ляпнуть сгоряча? Никто из родных не знал о наших отношениях с Томасом, и я желал, чтобы так и оставалось. Это был пройденный этап, похороненный опыт. Как мне казалось. Из во-вторых вытекало в-третьих. Томас мог искать у меня поддержки. Или пытаться воздействовать на меня. Если он безумец, то однозначно психопатический. А таким людям свойственна склонность к манипулированию.       Словом, я выбрал роль молчаливого наблюдателя за стеклом. Кевин счел мои аргументы разумными и без споров пошел один. В допросной его уже ждали.       Томас заметно изменился за десять лет — подобрел, отрастил густую бороду, стал одеваться чуть теплее. На макушке волосы начали пропадать, на лбу залегли первые тонкие морщины, на тыльных сторонах ладоней четче обозначились вены. Правда, каштановые пряди все так же отливали позолотой, и цвет радужки был такой же насыщенно-голубой, словно напитанный цветом летнего неба. Глаза, впрочем, заметно поблекли, помутнели и покраснели.       Но загорелись нежданно ярко, когда Кевин вошел в комнату. Этот его взгляд до сих пор иногда всплывает в памяти — и мучает. Пусть и для него здесь найдется место.       «Кевин? — прохрипел Томас, задышав чаще. — Ты?..»       «Не ждали, сэр?» — с приличной долей сарказма произнес брат.       Его тон немного отрезвил обрадовавшегося подозреваемого. Том примолк — и бегло оглядел пространство за спиной Кевина. Меня прошиб пот, когда он спросил:       «Ты один?»       «А что, вам меня мало? — ухмыльнулся брат. — Позвать шерифа? Логана с Дэвидом?»       «Не надо», — спешно выпалил Томас.       Я заметил, что его руки задрожали — верный признак сильного волнения. Чем оно вызвано — страхом или чем-то иным? Брат сразу начал с козырей — он знает все, он на стороне обвинителей, он в ярости. Пока Кевин говорил, Томас становился все бледнее и бледнее, а под его глазами все ярче и ярче становились темные круги. Он осунулся. Как-то весь одряб, подумал я мимоходом. Эта мысль неприятно царапнула сердце. Я заставил себя оставаться беспристрастным.       «…Теперь я хочу понять лишь одно, Ньюлборт, — заявил Кевин в конце. — Почему? Почему ты сделал это? Почему мои…»       Он не договорил. Очевидно, он хотел сказать: «Почему мои брат и сестра?» Но вовремя вспомнил, что в опасности были не только Гарри с Джуди — «палочки» достались ещё Лилли, детям Морганов и неизвестному мальчугану. Маньяку было все равно, в чьем доме прольются горькие слезы.       «Кевин, — просипел Томас ломким голосом, — клянусь, я не делал этого. Я не знаю, кто сделал это. Не я. Кто угодно. Не я».       «Разумеется, — хмыкнул брат после долгой паузы. — Все вы так говорите. Проклятье! Зачем только мы?..»       Брат встал, от бессилья запустив руку в волосы, но Томас насторожился. Его взгляд снова стал остер. Сначала я не понял почему. А потом понял — и захотел стукнуть брата чем-то тяжелым. «Зачем только мы…»       «Кевин, Джеймс с тобой?» — спросил Том.       Меня как обожгло, я крупно вздрогнул. Брат хмуро глянул на Томаса.       «Разумеется, со мной. По-твоему, он мог остаться в стороне от… всего этого?»       «Нет. Конечно, нет, — покачал головой Томас. Его губы растянулись в слабой улыбке, от которой у меня кишки свернулись в узел. — Он сейчас здесь?»       «Не твое дело», — отрезал Кевин.       «Нет, мое, — неожиданно заявил Томас, подавшись вперед. — Я хочу поговорить. Хочу увидеть его. Прошу, Кевин, я должен встретиться с ним».       «Это с хера ли?» — язвительно поинтересовался брат.       Томас тяжело сглотнул, его глаза забегали по комнате. Я не мог сдвинуться с места, не мог сглотнуть, язык прилип к небу.       «Он… сможет понять, — медленно, подбирая слова, ответил Том. — Вы не верите мне, никто не верит. Здесь всё против меня. Даже полиция. Логан и Дэвид… Когда-то я помог им сдать экзамены на высшие баллы, чтобы их зачислили в Академию. Теперь они плюются при виде меня. Как и Дормер, как и Малколм — как и все в этом городе. Мне не дают связаться с моим врачом, не дают нанять адвоката. Запугивай их законодательством хоть до посинения — им все равно!»       С каждым словом голос Томаса становился все громче, его руки тряслись все сильнее. Глаза все больше краснели и мутнели.       «Что бы я ни сказал, они в лучшем случае затыкают свои уши. В худшем — мой рот. Это безумие! Неужели вы правда готовы поверить, что я способен на… на… — Он захлебнулся воздухом и продолжил почти умоляющим голосом, натолкнувшись на ледяной взгляд моего брата: — Кевин, прошу, пожалуйста, позови Джеймса. Приведи его сюда. Дай мне поговорить с ним. Всего лишь один разговор!..»       «Заткнись, — обрубил Кевин. Его глаза метали молнии. — Я все понял. Я вспомнил — и как только мог забыть! Ты ему всегда нравился. Любимый учитель… Думаешь, Джим прикроет тебя по доброй памяти? Серьезно?»       Брат прочистил горло, смачно сплюнул на пол. И бросил быстрый взгляд в сторону стекла. Я думаю, по инерции, не специально — мы часто переглядываемся после важного разговора или действия. А Томас всегда был очень внимательным к деталям.       «Ты здесь, — тихо выдохнул он, заставив мое сердце пропустить удар. И вскочил, повернувшись к стеклу. — Джеймс! Джим! Прошу тебя, поговори со мной! Умоляю! Пожалуйста, Джимми! ДЖИ-ИМ!..»       В какой-то миг его бешеные глаза встретились с моими, и я отскочил, чуть не свалившись со стула. За этим последовал сумбур. На крики Томаса сбежались охранники и утянули его обратно в изолятор. Тому как будто было все равно на них — он беспрестанно звал меня. Я до сих пор слышу его крики, надрывные, полные отчаянной мольбы. Джеймс! Джим! Джимми! ДЖИ-И-ИМ!       Да обретут они здесь покой.       Всю дорогу до дома я был как в воду опущенный. Брат заметил это и строго-настрого запретил мне встречаться с Томасом. «Больной ублюдок бесповоротно спятил. Несет бессмыслицу», — выплюнул он. И как ему объяснить, что смысл (сомнительный, но на безрыбье, как говорится) в словах и действиях Тома был? Что, если бывший ученик все ещё привязан к нему? Что, если чувства не угасли до конца?       Это было страшнее всего. Допускать, что за всем этим представлением стоял голый расчет. Что Томас всерьез был готов хладнокровно использовать меня. Я пытался выбросить из головы его образ, но не выходило. Перед моими глазами он все ещё кричал, срывая горло и заливаясь слезами. Слезы — такой дешевый прием. На меня он сработал безотказно.