Сладость или гадость!

      Мысль о несправедливости происходящего начала тревожить меня после первого посещения полицейского участка. Поведение копов было понятно, но абсолютно не профессионально. Казалось, они забыли об основе основ любого расследования — презумпции невиновности. Эмоции застили им глаза. Возможно, это связано со специфичностью дела — до этого в нашем небольшом тихом городке ещё не происходили такие страшные случаи. Возможно, на них давили «сверху» — городское управление боялось привлечь лишнее внимание к проблеме и желало покончить со всем поскорее.       В чем бы ни крылась основная причина, факт остается фактом — полицейские вели себя совершенно не компетентно. Из-за чего во мне вспыхивала злость.       Я ещё с детских лет отличался болезненной тягой к справедливости — порой, в ущерб себе и близким. Если человек виновен, он должен быть наказан, и плевать, что у него десять малолетних детей, три молодые жены и кот-калека. Закон есть закон. Во мне это живет, хотя быть полностью верным этому тезису я, разумеется, не в силах. Жизнь не терпит однозначности. Абсолютной справедливости нет — только извечное стремление подойти к ней максимально близко. Именно этим я и решил заняться, раз уж полицаи, журнашлюхи и церковники решили зарыться в песок по самую макушку.       Я прибыл в полицейский участок в назначенное до того время. Я попросил не говорить Томасу, кто хочет с ним встретиться. Я хотел застать его врасплох.       У меня это вышло блестяще. Впрочем, толку от этого было немного.       «Джим, — выдохнул Том голосом, заставившим мое сердце забиться быстрее. — Это… это правда ты?»       «Как видишь», — неловко проговорил я, чтобы хоть немного расслабиться.       «Боже, ты… ты такой взрослый», — все тем же тоном прохрипел Томас и даже протянул ко мне руку.       Но замер, увидев сковывающий ее наручник. Я попытался собраться с мыслями. Под болезненно обрадованным взглядом Тома это было довольно сложно.       «Никто не знает, что я здесь, — как мог твердо сказал я. — Брат оторвет мне башку, если узнает. Отчим выгонит из дома, а мать заставит Лилли поверить, что я — циклоп с шестью руками, пожирающий маленьких хорошеньких девочек на ужин. Ты понимаешь, как я рискую?»       «Конечно, — абсолютно серьезно кивнул Том. Его рука безжизненно упала на стол, разделяющий нас. — Я благодарен тебе за это».       «Ну? — подбавив безразличия в голос, выдал я. — Чего ты хотел от меня?»       Томас помолчал. Минуту, две. Может, часов пять. По крайней мере, так могло показаться. Мимоходом я отметил, что он выглядел ещё хуже, чем раньше. Под левым глазом наливался синяк. От Логана, Дэвида? Или даже Малколма? Эта деталь неприятно уколола нутро. Непрофессионально.       «Я хотел — и хочу — чтобы ты поверил мне, — начал, наконец, Томас. Его тон слегка изменился, но легче от этого не стало. — Я невиновен. Проклятье, я правда невиновен, Джим! Неужели во всем городе не найдется…»       «Нет, — жестко перебил я. — Не найдется. В газетах ты — маньяк-отравитель, в церкви — исчадие Ада. Я не расспрашивал всех, но те, кого расспрашивал, единодушны. Ты — убийца. Они ненавидят тебя».       Томас становился все бледнее после каждого моего слова, а в конце закрыл лицо руками. Я думал, он заплачет, но лишь пара капель выступила на его глазах.       «Как и ты, — прохрипел Том. — Как и ты, верно? Ты ненавидишь меня. Считаешь, что я — исчадие Ада, маньяк, монстр, виновный в смерти твоего брата и сестры».       «Почему я должен думать иначе? — спросил я, глядя в стену. Взгляд его красных влажных глаз пронзал меня насквозь, как раскаленное копье. — Ты пускаешь слюни и твердишь, что невиновен. Этого мало для оправдания».       Запрокинув голову, Томас издал горловой звук — нечто среднее между рыданием и смехом. Обычно такой издают люди, близкие к помешательству. Я вздрогнул, моя кожа покрылась мурашками.       «Если так пойдет дальше, я буду пускать слюни в удвоенном количестве, — с горькой улыбкой заметил Томас, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — У меня стойкое ощущения, что моя крыша вот-вот даст течь».       «Это бы тебя спасло», — хмыкнул я.       «Нет, — покачал головой Томас. — Просто дало бы отсрочку. Сомневаюсь, что после того, как меня вылечат, смогу избежать заключения».       «Инъекции», — брякнул я.       «Что?» — Глаза Томаса расширились.       «Тебя ждет инъекция. — В теории, но я не стал об этом говорить. — Преступление достаточно тяжелое, чтобы в качестве меры наказания использовать казнь».       Мне снова пришлось отвернуться к стене — вид человека, узнавшего, что его ждет гибель, невыносим в любом случае. Что уж говорить про Тома. Эмоционально.       «Джим, — просипел Томас после очень долгой паузы, — посмотри на меня. Умоляю, посмотри на меня».       Он сказал «умоляю», и я в тот же миг повернул голову. Тяжело сглотнул. Огромные белые глаза, бескровное лицо, крупная дрожь — таким Тома я не видел никогда.       «Джим, я… Дай мне руку. — Он сложил ладони «лодочкой» и протянул ко мне. Как они тряслись… — Пожалуйста, прошу тебя, дай мне руку».       Помедлив, я с опаской вложил руку в его ладони. Они были влажными и холодными. Том судорожно стиснул пальцы, так что мне стало больно, но я не выдал это и мускулом. Пусть отведет душу.       «У меня есть что-то, кроме слюней и слов о невиновности, — сбивчиво заговорил мой бывший учитель, неотрывно глядя мне в глаза. — Выслушай меня до конца. Ты все поймешь. Я уверен, ты… Помнишь, наш давний разговор про убийцу из Кливленда?»       «Как это связано с делом?» — нахмурился я.       «Напрямую, — заявил Том и подался чуть вперед. — Ты помнишь, о чем мы спорили? Я возмущался нерасторопностью судьи и полицейских, недоумевал, почему расследование длилось так долго. Все было очевидно, доказательств хватало. К чему лишние перепроверки? — Он перевел дыхание, поудобнее перехватил мою руку. — Но ты был категорически не согласен. Ты утверждал, что это было необходимо, что тщательный, скрупулезный анализ — неотъемлемая часть справедливого уголовного процесса. «Презумпция невиновности — основа всех основ. Сколько невинных было загублено из-за спешки, невнимательности, слепой жажды мести? Нельзя обрекать на смерть, не убедившись до конца, что это себя оправдывает. Иначе палач не лучше преступника. Потому что предвзятость — преступление. Самосуд недопустим». Это твои слова!»       Да, мои. Прошло больше десяти лет, а я все ещё помню этот разговор. Это было осенью, мы пили вишневый чай и рассуждали о судопроизводстве в Средние века. По ходу разговора плавно перешли в наше время, и в череде обрывочных фактов как-то сам собой всплыл недавний для тех лет случай. Мужчина зверски зарезал всю свою семью — мать, жену и двухгодовалую дочь. Эта история протрубила на всю страну, убийцу порицали все, в том числе и Томас. Споря с ним, я не столько защищал законодательную систему, сколько давал волю бунтарскому духу. Во многом я был согласен со своим учителем. Я тоже ненавидел убийцу.       Однако несправедливость я ненавидел больше.       «Я вижу, что ты вспомнил, — прошептал Томас сорванным голосом. Я и не заметил, что он до того говорил на повышенных тонах. — Ты понимаешь, о чем я, ведь так? К чему я это все, верно? Джеймс, я не берусь утверждать, что хорошо тебя знаю. Даже когда ты был мальчиком, я опасался делать далекоидущие выводы. Ты всегда был… непредсказуем. — Почему я думал о нашем давнем поцелуе в тот миг? Почему опустил глаза к его тонким сухим губам? — Теперь ты взрослый мужчина, и понимать тебя стало ещё тяжелее, но… Я верю, что ты все ещё одержим идеей. Идеей того, что со злом и невежеством надо бороться несмотря ни на что. Идеей, что справедливость — высшая ценность этого мира. Я верю, что это так. Скажи, я ошибаюсь?»       Я просидел какое-то время, глядя ему в глаза. Даже летнее небо не могло быть таким чистым. Я аккуратно высвободил руку, встал, помедлил немного, окинув замершего Томаса последним долгим взглядом, и молча вышел из допросной.       «Нет, черт тебя подери, — думал я уже после в доме, перелистывая сайты с объявлениями. — Ты не ошибаешься».       Я просидел за компьютером всю ночь. Под утро цифры и буквы начали сливаться перед глазами, но у меня все-таки получилось найти то, что полностью удовлетворяло всем моим требованиям.       «Я делаю это, потому что вина должна быть доказана, — думал я, набирая номер. — Мной движет чувство долга — и только. Будь на месте Ньюлборта кто угодно другой, я поступил бы точно так же».       Голос с той стороны был высоким и бодрым: «Доброго времени суток! Адвокат Неб. Чем могу быть полезен?» Я представился и кратко изложил суть дела, вынеся на первый план основополагающие особенности и черты. Мистер Неб хранил молчание, пока я говорил, а когда я умолк — просто взорвался потоком слов и эмоций.       «Превосходно! Просто превосходно! — восклицал он, нисколько не смущаясь. — Это дело однозначно стоит того, чтобы за него взяться!»