остывший чай

прохладное хмурое утро. сквозь тонкие щели штор проскальзывал едва заметный свет. форточка была приоткрыта, потому шум дождя разбудил шиничиро. он сминуту хлопал глазами, пока все же не проснулся окончательно. вакаса рядом с ним сопел, не давая ни намека на пробуждение. и ладно, думал шин, пусть спит парень. он ласково вглядывался в его сонные, усталые черты лица. в эту ночь вакаса лег поздно оттого что почему-то нервничал. шин узнал об этом лишь когда резко проснулся среди ночи и увидел как он трясется у подоконника, выкуривая сигарету. тогда он попытался успокоить ваку, крепко прижал к себе, проговаривал слова утешения и выкладывал ему свое тепло. хоть ему и стало легче, но уснуть сразу не вышло. не страшно, пускай выспится сейчас. к слову, пока вакаса спал, шин мог вдоволь насладиться видом его прекрасного лица, длинных ресниц в особенности. шиничиро по правде привлекали его глаза, вероятно он был влюблен в них отдельно. его часто посещала мысль, как вообще можно не влюбиться в столь прелестные, одни единственные в этом мире глаза. он водил пальцами аккуратно от века, вниз по щеке, коснулся носа. вакаса замёрз, потому шин встал с кровати и захватил плед, что висел на спинке стула у окна. укрыл имауши тихо, чтобы ни в коем разе не разбудить. шин уже не ложился, раз проснулся, подумал он, пойду заварю кофе. он взял пачку сигарет с подоконника и поднял взгляд вверх — форточка. он закрыл ее, вероятно из-за этого вака замёрз. и правда, в комнате было морозно, как никак декабрь, на улице дождь и снег в перемешку, минусовая температура. как только они открыли окошко? шин быстренько надел штаны, какие то валялись на полу. на кухне сушилка, там он взял футболку. так ласкал нос запах порошка и свежей чистой одежды, но скоро он исчез ведь шин закурил. первая затяжка с утра, самое приятное что может быть после разглядывания вакасы в их постели. да, шиничиро был ещё тем романтиком, лёгким на подъем, добрым парнем, простым и уютным. кормил кошек у подъезда, находил в кармане чупа чупс для детишек, угощал сигаретой дедушку на остановке — вот за эту простоту вакаса его и полюбил. за честность, за комфорт, за такую редкую доброту. пока курил, допивал вчерашний чай, остывший с одной ложкой сахара, параллельно заваривал кофе. теперь в кухне смешались два почти самых родных аромата — сигарет и кофе. зажав сигарету меж зуб, мешал воду, засыпая несколько ложек молотых зёрен. они как то вместе купили их по скидке, совсем дёшево. рядом поставил греться молоко, он любил по утрам пить разбавленный кофе, как и к слову вакаса. и кстати последний перенял эту привычку именно от шиничиро. он потушил сигарету в той чашке где был чай и в тот же момент цыкнул под нос, вака снова сделает выговор за то, что он тушит бычки не в пепельнице, а где попадётся. одна из немногих паршивых привычек шина, ещё вечно раскидывать по всей квартире свои вещи. утро казалось мутным из-за непроглядной слякоти за окном, стуки ливня хотелось смешать с приятной музыкой, поэтому шин негромко включил радио, что пылилось на холодильнике. теперь стало приятнее выпивать кофе, ещё бы покушать, готовить что то будет шумно, но можно ведь разогреть готовое. в холодильнике завалялись остатки гречки, замечательно. порежу туда сыр, надумал шин и разогрею. он напевал песенку с радио и подготавливал себе лёгкий завтрак. а пока закурил ещё сигарету, обперевшись локтями о столешницу. вдруг сзади почувствовалось тепло тела, несомненно тело вакасы, он поцеловал шина в спину и уткнулся щекой. теперь это он согревал шиничиро, создавая приятные ощущения по всему телу, ощущения уюта. — доброе утро, любимый, — промурчал вака, крепче прижимаясь к родной спине, что не нашел в постели. — дай мне тоже. шин достал сигарету протянул к губам имауши, который выглянул через плечо. где то у плиты валялся коробок спичек, шин зажёг одну и подкурил. — выспался? — протянул темноволосый, касаясь руками ладоней любимого, в ответ он услышал нечёткое «ага», все ещё сонное. — по тебе как раз видно, — вака усмехнулся и отошел ближе к окну. он любил курить сидя на подоконнике, тогда шиничиро не мог устоять и подходил к нему обнимая за талию и расцеловывая шею и плечи и лицо и все на свете, ведь безумно любил его. настоящем счастьем было знать, что он просыпается с ним в одной постели, что видит его каждый день с утра до ночи, отсутствия во время работы не кажутся чем то тяжёлым, он просто знает, что всегда вакаса придет домой. сейчас он, как в прошлые разы, не устоял и подошёл вплотную к нему, целуя губы, вкус табака не отталкивал, а лишь уверял, что перед ним родной человек. руки имауши бродили по спине, сжимали футболку, ногти совсем чуть чуть царапали кожу сквозь ткань, но не делали больно, а только бодрили. музыка из радио коробки передавала слепую атмосферу любви и тепла двух родных тел, тлеющая сигарета сбрасывала пепел, микроволновка негромко пищала, еда была готова, вот только они уже завтракали друг другом — упивались чистой любовью, может в ней был и спирт. в углу кухни стояла пустая бутылка водки, на столе в вязаной корзиночке сухари, банка сливового варенья ждала, пока кто то наконец ее вскроет. они так часто планировали, много хотели успеть, строчили списки дел, но все забывалось в миг, как находились друг к другу ближе чем на десять сантиметров. сквозь переменчивые поцелуи, шептали о чувствах, в их манере тянуть фразы, разливать как сироп по душе " я люблю тебя». но истинные признание хранились в самых чутких прикосновениях, потому никакие слова не могли их заменить. и лишь в продолжительных прелюдиях, что могли и не иметь продолжений, они признавались друг другу. к концу вакаса соскочил с подоконника и присел за стол, делая глоток кофе с чашки шина, он наконец докурил сигарету и заметил тут же ту самую чашку из-под чая. — солнце, — тянул он. — мы ведь говорили об этом, — шин только пожал плечами и взялся забирать еду из микроволновки. но вака тоже был не в настроении делать бессмысленные замечания, он просто тоже потушил там свой бычок. — хер с ним, вымою позже, либо выкинем, да? — шин кивнул. сано поставил тарелку с гречкой и сыром по центру стола, чтобы обоим было удобно есть и две ложки. горячая гречка обжигала язык, по правде никто из двоих не любил эту кашу, однако что ещё есть двум двадцатилетним парням. сыр кое как разбавлял безвкусие, единственное приятное что было это кофе. черт с ним, главное чтобы они были сыты, пусть и невкусной едой. послезавтра уходить на безвкусную работу и так всю последующую неделю, печально, что жизнь окружающая часто приходилась такой серой. но хорошо, что осталось варенье, значит безвкусие победить ещё шанс оставался. — раз ты уже проснулся, — заговорил шин, как они доели. — сделаем музыку громче? — вака удивлённо вскинул брови, но тут же расслабился и кивнул. шин прикрутил громкость, теперь можно и утопать в музыке, прикурив себе сигарету, он сунул ещё одну вакасе, тот зубами ухватился и зажёг ее от шина. глаза имауши устало, но по настоящему влюбленно наблюдали за пританцовываюшим шиничиро, он прикрыв веки, нелепо двигался в такт музыке, что выглядело забавно и очаровывающе одновременно. вакасу ласкала мысль, что он один может видеть его таким, таким свободным, ни о чем не думающим, танцующим шиничиро в утро субботы. пускай они жили в убитом горем и грязью мире, пускай не были вдоволь богаты, но самая примитивная, казалось бы часть жизни была уже у них — любовь друг друга безусловно. та простота, что жила в них, давала возможность быть счастливыми без множества бонусов. видеть, как он танцует слегка сонный — настоящая драгоценность для вакасы. быть расцелованным его губами, завтракать приготовленной им едой — вот в чем богатство жизни. шиничиро не знал, о чем сейчас размышляет вакаса, но видел, что последний уставшим сидел. кинул дотлевшую сигарету в чашку и наклонился чмокая куда то в щеку. — идём спать, — сквозь музыку и его белые волосы сказал шин, а вакаса только улыбнулся сладко в ответ и поцеловал его. запутавшись в одеялах, в собственных телах, в мягких подушках, они уснули. радио все играло, за окном светлело от сияния снега, что таял в ту же секунду от дождя. сейчас снаружи слякоть, которая совсем не идёт уюту их любви. правильно они решили, спать весь день, прятаться в небольшой квартирке на пятом этаже, укрываться от городского холода и серости многоэтажных домов. сохранять тепло вдали от суеты людской.