Россия 37

Юрий поплелся в свою идеальную писательскую комнату, чувствуя себя остро, болезненно живым и разбитым. Со скрипом свалился на пружинистый стул возле спасительного письменного стола. Достал из ящика альбом. Тонкая перьевая ручка как будто сама выводила по кругу опасные, забытые им ощущения и мысли… Бред какой-то. Юрий не понимал, что и зачем пишет. Им овладевала странная решимость отчаяния. Закрыл альбом, спрятал в стол. В руке осталась тонкая перьевая ручка. Долго смотрел, как засыхают на острие чернила. Не помогло. Закрыл ручку в изящный футляр. Стало еще хуже. Достал из пачки папиросу, закурил. Курил долго. Не помогает. Кот тоскливо мяукал в коридоре за дверью. Юрий не решился пустить его в свою идеальную писательскую комнату. Встал из-за стола, открыл сервант, достал графин с водкой, рюмку. Разместил на подносе: графин посредине, рюмку справа, папиросы и спички слева. Тонко, красиво, аккуратно. Кошмар. Дрожащими руками взял поднос, вышел в коридор к коту. В коридоре было неуютно. Кот встал на задние лапы, передними царапаясь в дверь другой комнаты. Кот не мог открыть дверь, а Юрий не заметил, как сделал это. Внутри было оглушительно тихо. Может потому, что часы на стене давно остановились. Туфли отвратительно скрипели. Юрий не нашел, куда деть поднос, кроме как на пол. Снял туфли и поставил в дверном проеме. Кот тут же улегся на туфли. Юрий зажег лампу, прошел между двух шкафов с книгами и взял с полки одну не глядя. Сел на пол. Положил книжку на колени. Налил из графина, выпил. Открыл книгу посредине. Там оказалось письмо, написанное вычурным женским почерком. «…Завтра за нами придут, я чувствую… Да хранит Вас Бог…» «…Мы не успеем уехать. Нас арестуют в поезде… Мышенька не переживет зиму… Лихорадка…» Стихи… Цветаева… размытые чернила… Неуместно. Не вовремя. Книги и письма в книгах… Неотправлены. Как это все сохранилось? как это все тоже не забрали?.. Юрий все вспомнил. Свою уехавшую семью, о которой уже четыре года ничего не знал. Женщину, обманом отправленную им же в путешествие с другим ради ее же спасения. Они тоже, наверное, писали и не отправляли… Всю ночь до утра. Пачка «Беломора» закончилась раньше. Юрий пил и читал медленно, теперь боясь вернуться в свою писательскую комнату и ответить на неотправленные и неполученные письма. Кот не давал сойти с ума. Охранял дверной проем, туфли и самого Юрия от чего-то пострашнее властей и времени… От этого защиты все равно не было и даже младший брат чекиста это понимал. Когда ночь превратилась в холодный невыносимый рассвет, Юрий кое-как добрался до своей писательской комнаты, показавшейся ему почти чужой, достал альбом, ручку и решительно нацарапал в самом центре листа, в круге из бредовых вчерашних строчек. «Нас заставили бежать, не думать и не помнить.» Юрия хватило на то, чтобы спрятать альбом в стол. Ему нужно было хоть немного поспать перед тем, как придет брат и придется его просить. За эту ночь Юрий чувствовал себя старше на еще одну жизнь, но Григорий… Кот свернулся теперь на груди Юрия. Засыпая, Юрий пробормотал: ну что, я хотел завести кота, но отвечать можно только за себя… как здесь за себя отвечать?.. Снилась рыжая Цветаева, белая Лара и юный горделивый корнет, чувство любви и революции. Юрий был то ли корнетом, то ли Ларой и стрелял из револьвера. Потом вдруг книга закрылась и на обложке оказался заголовок «Россия 37». ______________________________________________________________________________ Богема спала бы до обеда, если бы чекисты не вставали рано. Юрию везло. Не только потому, что его старший брат был чекистом, а потому что с младшим братом Григорий был человеком. Утром на кухне Юрий пытался сварить кофе. Голова раскалывалась, однако, ему было гораздо лучше, чем вчера вечером. Просто совсем иначе. Григорий молча сварил кофе. Потом они молча, не глядя друг на друга, пили из маленьких тонких чашек. Потом молча курили. Наконец Григорий молча дал понять: ему есть, что сказать, но он хочет послушать Юрия. Братья во многом понимали друг друга без слов. Это было удобно в такое время. Юрий рассказал брату о беде Максима и Светы. Григорий слушал внимательно и, как показалось похмельному Юрию, угрюмо, как-то печально и устало. Но Юрий знал, что его брат Гриня Желтков и чекист Григорий Железнов не бывает и не может быть угрюмым, не знает печали и усталости. — Я сделаю все от меня зависящее. Но ничего не могу обещать. — Григорий прямо смотрел в глаза брата проницательным взглядом раскосых карих глаз. — Жаль. Тебе придется мне кое-что пообещать. Юрий внутренне содрогнулся. Его брат, все же, был чекистом. — Я поступил поспешно и опрометчиво, поселив тебя на Невском. Я обязан быть осторожнее. Есть для тебя квартира гораздо безопаснее. И ты. Тоже рискуешь. Ты должен переехать завтра. Заеду за тобой утром. Никто не должен знать о твоем переезде. «…Невский… огни… Зоя… другая комната… письма… Цветаева… неотправленное… все… незавершенное… кот… наверное, это кот Максима… Света… брат…» — Спасибо, Гриня. Пусть все будет хорошо. — Все… будет… — это тревожно было слышать даже от Грини Желткова, не то что от Григория Железнова. «Может, чекисты тоже устают и сомневаются?..» Кот вопросительно смотрел Юрию в глаза. Он проскользнул на кухню, чтобы попросить еды, только когда Григорий ушел. Юрий не завтракал, но нашел, чем покормить кота. Размышления Юрия и завтрак кота прервал стук в дверь. Максим. ______________________________________________________________________________ «Все возможное… Будем надеяться…» Юрий снова ужасно устал от своих же бессмысленных слов. Он не умел и не хотел проявлять, выражать внутреннее состояние в разговоре и, тем более, быть причиной надежды, которая может быть жестоко разрушена. Но Максиму и не были нужны слова надежды. Юрий почувствовал, что юноша предпочитает отчаяние, но это отчаяние показалось ему совсем другим — настоящим и действующим. Юрий вспомнил юного повстанца из детства, выступающего перед сбродом на вокзале, стоя на бочке. Восьмилетнему Юрочке тот герой казался, конечно, символом революции, которой он тоже загорелся и которую, повзрослев, почти возненавидел за разлуку с семьей, любимыми. Тогда на вокзале после двух зажигательных фраз герой революции был застрелен из толпы. А такой как Максим должен был выжить. — Я буду знать завтра утром. Я… сам зайду. — Юрий никогда не прощался вслух. — Буду ждать вас, дядя Юра! Юрий с трудом сдержался, чтобы не обнять соседского мальчика и не выронить: да какой я тебе дядя Юра! Кот был рад другу-соседу, но остался у Юрия.