Douchy

Придет пора преображенья, Конец житейского пути, Предсмертной муки приближенье Заслышу в ноющей груди, И снидет ангел к изголовью, Крестом трикраты осеня, С неизъяснимою любовью И грустью взглянет на меня; Опустит очи и чуть внятно, Тоскливо скажет:"Решено! Под солнцем жизнь не беззакатна, Чрез час ты — мира не звено…

***

      В странном сне он всё чаще может разглядывать темноту, а потом, в необыкновенном виде, рассматривать людей, в немом крике просыпаясь с быстро-колющимся сердцебиением. В холодном поту и с притупленным взглядом вспоминать этих же людей, но только мёртвых. Ему кажется, что порой в сон приходят убитые им люди, желающие его отправить вместе с ними на тот свет. Он сжимает несильно холодное одеяло, закрывает глаза, пытаясь успокоиться. В такие моменты его улыбка появляется сама собой, образуя более печальную картину. Эта улыбка была не та, которую тот всегда корчил перед людьми, также как и всё своё нутро. «Когда же ты будешь хоть чуточку честнее с самим собой?» —отдаются последние крики здравого смысла, но он давно научился их в себе подавлять. Как и всего себя.       Дадзай скидывает в сторону это же одеяло и ложится на спину, смотря в потолок, покрытый сильными подтёками и загрязнением. Комната с давнего времени не убиралась от пыли, разбросанной одежды, и даже среди нее грязной, этим образуя не самый приятный запах. Пол немытый, поэтому, проходя по нему, можно слышать неприятный звук от грязи образовавшейся там. Также пятно возле тумбочки, которое злосчастно выделяется во всей комнате, образовавшееся от разлитого алкоголя. Из приоткрытого окна веет жутко холодный ветер, но хозяина этой квартиры совсем не волнует, что он может заболеть. Осаму стоило принять лекарства, прописанные доктором, но он этого не делал, так как ему с каждым днём всё хуже и хуже, а эти таблетки словно ничем не помогают — просто длительная пытка, которая не пропадает.       Таблетки совершенно бесполезны по отношению к нему. Он это знает, ибо раньше тот всё выполнял, и это привело к его нынешнему состоянию. Всё-таки таблетки не гарантия от этого, по крайней мере, он так считает. Мобильник давно разряжен, но когда телефон был жив — Дадзаю много звонили, но тот даже не смотрел кто мучил его частыми звонками, не умолкая и беспокоясь… Осаму становилось не по себе, когда думал, что о нём могут беспокоиться. Абонент, звонящий и отправляющий сообщения, начал раздражать, но в скором времени тот успокоился, а он испытал облегчение. Пока к нему не начали приходить коллеги…       Дадзай в очень ужасном состоянии: он не может встать с постели, дабы помыться или почистить зубы, умыться или же, самое элементарное, — поесть. Мучительно страдая в душе он хотел спать, либо снова выпить алкоголя — быть может хоть это как-то утихомирит его пустоту внутри. Какой день он лежит в этой кровати? Когда в последний раз он ел хоть что-то съедобное, кроме таблеток, воды и лапши? Стоило бы узнать, вспомнить сколько сейчас времени и какое число, но ему, к превеликому сожалению, — сожалению ли?, — безразлично. Сейчас важнее принять успокоительное, взяв стакан воды на тумбочке запить её.       Очи в определенное время слипаются, погружая Дадзая в длительный сон, в который тот так хотел попасть. Хоть в кошмар, который снится ему обычно, — всё равно. Всё-таки ужасно, что некоторые воспоминания нельзя стереть нажав на кнопку «удалить», ведь порой они причиняют много боли, а ему, поверьте, это очень понадобилось бы. Живя с огромным чёрным пятном на душе, как отпечаток его злодеяний, он пытается быть лучше, чем является, а это очень трудно. Бремя на его плечах не даёт покоя, угнетая… И тебе не становится лучше, только хуже.       Всё мутнеет, расплывается, организм ослабевает и он отрубается, попадая в мир «грёз». …       Осаму видит тьму и чувствует, что ему всё больше и больше не хватает кислорода, он вырывается, понимая, что находится в закрытом пространстве, руками пытаясь открыть некий выход из заточения и… получается. Он видит свет, серое небо и нос ощущает неприятный запах, смешанный с природой, гнилью, смертью. Место, которое окружено мраком и плохими воспоминаниями утраченных надежд, слёз, горя, людей — это несомненно кладбище, проявляющееся во всей красе. Привстав, он лениво осматривается вокруг: колышущиеся листья деревьев под давлением ветра немного развиваются, опадая на землю ушедших; холодный ветер заставляет Осаму содрогнуться как в реальности.       Перед ним стоял человек, упираясь на перила забора, возможно это его подобие, а может, и вовсе ему он мерещился в этой почти кромешной темноте. Только один единственный фонарь стоял у входа и внутри. Все люди, живущие в этом сне небольшом районе знали это, поэтому посещали кладбище только днём и утром. Вы хоть раз видали такое, чтобы кто-то посещал кладбища ночью? Нет? Вот и Дадзай нет, но сам он часто ходил туда именно ночью.       Когда наступает такое время суток, становится тихо, намного спокойнее во всём городе. Совершенно нет лишних пару десятков глаз, которые будут смотреть на тебя не прекращая, или, поглядывая, сожалеть. Да, возможно он заслужил сожаления, но это слово так близко расхаживает и спотыкается к слову «прощение», «простить», «раскаяние». Разве Он заслужил прощения? Разве Его можно простить?..       — Безумный мир, кошмарный сон…       Дадзай, услышав до боли знакомый голос не хотел верить, что это Он.       — А жизнь есть песня похорон, — продолжил Дадзай.       Человек вышел из тьмы и улыбнулся.       — И вот я кончил жизнь мою, Последний гимн себе пою…       Он повернул свой взор на него. Всё же, как же хочется верить, что это реальность. Но реальность слишком неприятна своей правдивостью.       — А ты с тревогою больной Не плачь напрасно надо мной.        Осаму встаёт из гроба. Тот понял, что это гроб, с того момента, как выбрался. Этот человек, стоящий перед ним, слишком загадочен для этого мира и интересен своим умом, что кажется, что он не человек, или не из этого мира, а с того света.       — Скажи, что стихи о жизни и смерти Есенина очень хороши. Не зря же он русский поэт. Некоторые его стихи очень смешные, а стихи о любви до глупости нелепые, но романтичны, что и не догадываешься, что его стихи бывают такими. А также поэмы…       — Мне кажется, у русских и японских поэтов есть схожие мысли.       — Конечно. Ты наверняка помнишь, как я читал тебе русских поэтов и писателей, но стихи Есенина я читал тебе настолько часто, что ты, видимо, запомнил именно этот стих, так как он, или герой этого стиха, похож на тебя.        У Фёдора, всё же, было какое-то тоскливое лицо, наполненное печалью.       — Знал бы ты, как я тебя ненавижу. Ненавижу так же сильно, как и эсперов и себя. Но… эта ненависть немного другая, нежели к другим.       Осаму посмотрел то на него, то на землю. Это так до глупости нелепо, что так всё сложилось. Всё пошло не по плану.       — Чёрт… — у него притупился взгляд, — Мне всегда приходится кого-то терять ради чего-либо. Причём, другого выхода не было. Либо ты, либо я. Ну, почему… почему.       — Ты же знаешь. Я бы всё равно убил бы себя. Ты спрашиваешь меня, почему я пошёл на смерть и почему я спас тебя? Я сам не знаю…        Это так непривычно слышать от него. Просто то, что даже он может чего-то не знать, как и Дадзай. Всё же они тоже люди, которые могут чего-то не знать. Осаму слишком разбирается в чувствах других, но не сильно в своих. Может, так нужно было, раз всё так сложилось?       — Одасаку поймёт тебя, — сказал тот, отводя взгляд и как-то печально улыбаясь.        На его лице виднелось удивление, а глаза смотрели в его. «Что он только что сказал?..», — проговорил он отчаянно, но его тут не оказалось. Словно испарился, а Осаму стоял в непонимании и удивлении, когда увидел, что гроб, в котором он лежал, был рядом с могилой Достоевского, а могила того была почти рядом с Одасаку. Правда, могила Оды была не в этом месте, а в другом.       — Что это значит?       Это всё, что он смог сказать, тут же просыпаясь. Он посмотрел на свои руки и окно, от которого сильно дул ветер. Увидя какой-то силуэт, он чуть не вскрикнул. Может, это его фантазия разыгралась или это по-настоящему? Реальность не настолько сильно имеет совпадения, но совпадение ли это?        Он медленно забрался под одеяло, словно ребёнок, прячущийся от призраков и бабаек, смотрел в стену. А что если мёртвые, убитые им, вечность будут преследовать его, а Фёдор, пожертвовав собой, считается убитым Дадзаем? Получается он будет вечность его преследовать. В его случае придётся молиться, и, быть может, Бог милостивый простит его… Только он никогда не верил в Бога, но, может тот поймёт его, и выслушает исповедь Осаму Дадзая.

***

…Молись!» — и буду я молиться, И горько плакать буду я, И сам со мною прослезится Он, состраданья не тая. Меня учить он будет звукам Доступных господу молитв, И сердце, преданное мукам, В груди их глухо повторит. Назначит смертную минуту Он, грустно голову склоня, И робко спрашивать я буду: Господь простит ли там меня? Вдруг хлад по жилам заструится, Он скажет шепотом: «Сейчас!» Святое таинство свершится, Воскликнут ближние:"Угас!» Вдруг… он с мольбой закроет очи, Слезой зажжет пустую грудь И в вечный свет иль к вечной ночи Душе укажет тайный путь… (Н. А. Некрасов)