Камешки

      Солнце совсем рядом. Свет, медленно заполняющий улицы города, белесо-синеватый, потом станет белесо-желтоватым, потом — золотым. Машина оставлена на мотельной стоянке — пусть отдохнет. Мы ехали двадцать часов, чтобы добраться сюда из Пенсильвании. У нас заслуженный выходной, поэтому я иду в одиночестве.       Город спит, и это чертовски мне нравится. Никто не пялится. Я заметил, чем меньше город, тем больше ты вызываешь интереса, даже если (особенно) стараешься держаться ото всех подальше. В этом городишке, хоть он и тянет на средний, все равно все друг друга знают, так или иначе, в лицо или понаслышке. Поэтому, как только появишься таком тихом местечке, даже проездом, даже на пару дней, пиши пропало — начнут поглядывать, выспрашивать, шушукаться. Смешно, ей-богу. Заняться нечем больше, что ли? (Ну, так-то да, нечем). От спокойной жизни люди начинают совать носы в чужие дела — скучают, можно понять. Я таким быть не хочу, поэтому спокойной жизни не ищу.       Кругом пустынно, но снежно, хоть и лето. Тополя цветут. Я иду, и пух закручивается у ног маленькими воронками, отлетая к бордюрам и вверх. Я обещал приехать зимой, но выходной выдался только сейчас. Работы было до черта (во всех смыслах), что поделать.       Перемахнуть через забор — плевое дело, тем более это всего лишь штакетник меньше трех футов высотой. О безопасности тут мало пекутся. Набираю мелких камешков с гравийной дорожки и кидаю тихонько, чтоб стекло не разбить да чтоб не разбудить кого лишнего. Свет в окне не зажигается. Может, дома нет? Все-таки каникулы. Кидаю еще, приходится даже еще одну горстку набрать. Наконец, рама сдвигается. Я рад, вот только успел запустить камешек — он врезается в деревянную обшивку у тебя над головой. Ты приседаешь от неожиданности.       — Какого?..       — Привет, — я говорю тихо и машу рукой.       — С ума сошел, что ли? — шепчешь ты, высунувшись в окно.       — Промахнулся немного, извини.       — Полчетвертого утра, — ворчишь ты, потирая глаза. Неубранные волосы свешиваются тебе на лицо, ты заправляешь их за уши. — Что ты вообще тут делаешь?       — Ну вот… приехал.       — Поздравляю.       — Погуляем?       Ты отходишь от окна. Я ничего толком не могу рассмотреть, только тюль, который чуть шевелится от утреннего ветра. Минут десять ничего не происходит. Я стою, переминаясь с ноги на ногу, размышляя о своем идиотизме, наверное, раз решил, что мне будут рады через столько времени. Камешки все еще у меня в руке. Может, еще раз бросить?       Тонкая розовая полоска появляется у самой кромки неба. Ты появляешься на подоконнике, держа кеды за шнурки. Я вспоминаю, что мама у тебя не терпит уличной обуви в доме, а ты не терпишь тапок и прочей ерунды, поэтому дома ходишь босиком. Ты рассказала мне об этом просто так, когда мы шатались без дела.       Оказавшись на чуть покатой крыше веранды, ты обуваешься и задвигаешь раму. Я подхожу, чтоб помочь тебе спуститься (я джентльмен или где?), но ты справляешься сама — спрыгиваешь, приземляясь немного неуклюже, но умело.       — Вот же… — Волосы опять лезут тебе в лицо. Они отросли с нашей последней встречи. — Резинка есть?       Я усмехаюсь.       — Для волос резинка, дурак. — Ты легонько толкаешь меня. — Забыла, пока собиралась.       — Откуда у меня резинка?       — Ну, может, от одной из твоих пассий осталась, мне почем знать? — ты пожимаешь плечами. Я роюсь в карманах, но тушуюсь. Теперь усмехаешься уже ты. — Ладно, пошли, пока не проснулся никто. Суббота — встанут поздно. Часов до девяти время есть, думаю.       Мы уходим через задний двор. Калитка не скрипит. Соседняя улица ничем не отличается от твоей. Я все-таки нахожу резинку. Розовую. Ты не любишь розовый.       — Сойдет. — Ты собираешь на голове нечто невообразимое, подхватывая все свои кудри. Я, наконец, могу рассмотреть тебя. Мне отчего-то сложно признаться, что скучал. — Что? — говоришь ты. — Ну да, напялила первое попавшееся.       — Да пофиг.       — Серьезно? Ну все, теперь в платье меня не увидишь.       — Я и не видел.       — И то верно.       Ты смеешься, убегаешь вперед. Пух поднимается в воздух маленькой метелью. Ты отмахиваешься от него, как от назойливых насекомых. Ты не любишь насекомых.       — В парк пойдем? — оборачиваешься. — Или поедим? У меня есть двадцатка. Ты наверняка не ел ничего.       — Какая забота.       — Я просто логичная. Совсем не заботливая.       — В книжке, наверное, вычитала, что надо есть по утрам.       — В одной из. — Ты засовываешь руки в карманы джинсовки. — Ну так что?       Одинокая машина — какой-то нелепый седан — проезжает мимо нас, и ты провожаешь ее взглядом. По-моему, ты сердишься. Наверное, я бы тоже сердился, если бы меня подняли ни свет ни заря и поперли невесть куда. Поэтому говорю:       — Ваша кофейня — как ее, «Дженкинс»? — открыта?       — Наша кофейня, мистер Винчестер, открыта всегда, потому что круглосуточная.       Забегаловка через три квартала. Мы идем молча и быстро. Мне кажется, ты не умеешь ходить медленно, но на суетливость это тоже не похоже. Скорее, на способность ценить время.       Стрелки показывают полпятого, когда колокольчик над дверью звякает. Час мы прошатались просто так. Ты протискиваешься мимо меня, чтобы войти первой и усесться на диванчик у окна. От тебя пахнет грейпфрутом. Кофейня пустует. Ты делаешь вид, что тебе наплевать, что единственная официантка, которой ты сто процентов знакома, посматривает на тебя с интересом (А что это тут такое происходит, милочка?)       Я заказываю кофе и яичницу с беконом, ты молочный коктейль и ничего больше. Ты отрываешь маленькие кусочки от салфетки одной рукой и смотришь в окно, подперев подбородок другой. Небо светлеет все больше, розовая полоска размывается желтым. В таком свете у тебя прозрачно-голубые глаза.       — Ты надолго? — говоришь ты, не смотря на меня. Официантка приносит заказ, выставляет тарелку, кружку и стакан на стол и отходит, но не достаточно, чтоб не слышать наш разговор. Ты вздыхаешь. — Эй, Бэт, а Арни уже извинился перед миссис Ричардсон за помятые розы под твоим окном? Все забываю у нее спросить.       — Да пошла ты.       Бэт с недовольным видом уходит в другой конец зала, а потом и вовсе скрывается в подсобке.       — Так-то лучше.       — Жестоко.       — Это маленький город, и воздух здесь состоит из сплетен. На войне как на войне. — Ты щелкаешь трубочку пальцем. Она едва сдвигается: коктейль слишком густой. — Так ты надолго?       — Пока не знаю, — зачем-то вру я, — как получится.       — По делу?       — Не то чтобы.       — Понятно.       Я жую яичницу и думаю, что здесь у меня было одно дело и оно состоялось — я тебя увидел (Так что тут действительно происходит, а?)       Ты не в моем вкусе. Не по одному параметру не проходишь из списка тупых параметров, которые я себе придумал для девушек, мачо хренов. Но все равно я люблю приезжать к тебе даже на несколько дней (однажды на пару часов). Ты говоришь, что думаешь. Ты рассказываешь иногда странные вещи, но никогда не глупости. Мне интересно наблюдать за тобой. Вот сейчас, например, ты раскрошила салфетку зачем-то, но, если я спрошу, на то будет причина. Ты ничего не делаешь просто так.       — Мама не верит, что ты существуешь, — говоришь ты. — Зайдешь днем? Познакомлю вас.       Я давлюсь беконом. Приходится сделать большой глоток кофе, чтоб протолкнуть кусок в горле и заодно придумать, что ответить.       — А как же слухи? Я всегда событие для твоего городишки, — говорю я самодовольно, не придумав ничего лучше. — Дин Винчестер во всей красе и во плоти.       Ты смотришь на меня, и у тебя на лице написано, что я придурок.       — Мама не собирает сплетни — не из того теста. — Ты двигаешь обрывки салфетки пальцем. — Может, поэтому у нас здесь не так много друзей.       — Извини.       — Не бери в голову. — Обрывки принимают форму чуть косоватой «восьмерки». — Не очень-то и хотелось. К четырем придешь?       Киваю, дожевывая завтрак. Из кармана выуживаю десятку и мелочь.       — Да ты богат, — улыбаешься ты.       — Еще бы.       — Машина далеко?       — Минут за пятнадцать дойдем.       — Хочу показать тебе одно место. Оно за городом, рядом. Тебе понравится.       — Как интригующе. Ты же знаешь, как я люблю тайны.       Я у двери первый. Ты — следом. Бэт невнятно переговаривается с кем-то в подсобке и выходит, только когда колокольчик снова звенит.       — Слушай, — говорю, — а почему «восьмерка»? Или, может, это бесконечность?       — Ты про салфетку? — Ты тянешь меня за рукав, чтоб я чуть наклонился, и снимаешь несколько пушинок с моей головы. — Дурацкие тополя. У меня тоже пух застрял, да?       — Да вроде нет.       — Ладно.– Ты выпускаешь мой рукав и наконец отвечаешь на вопрос. — Это был амперсанд. Типа «и».       — А-а, понятно, — тяну я, ни черта не понимая.       В городе светло. Солнце встает за нами. Мы идем на запад. Навстречу попадаются ранние машины (кому-то определенно не спится), ты снова провожаешь их взглядом, словно отмечая, куда они повернут или где остановятся.       — Ты как будто в бегах, — говорю я.       — Так и есть, — усмехаешься ты. — Меня выкрали из башни под покровом ночи.       — Уже светало. И ты сама пошла.       — И я совершеннолетняя. И прочее. И прочее. В случае чего, копы тебе ничего не смогут предъявить.       — Эй, я законопослушный.       — Да, а я Мария Первая Стюарт.       — Приятно познакомиться.       Ты по-детски показываешь язык и запрыгиваешь в машину, до которой мы дошли. Я поворачиваю ключ, и мотор урчит приятно — любимый звук. Я врубаю музыку и машинально поглаживаю руль, пока выбираю песню.       — Давай оставим эту, — говоришь ты на первых нотах тихого начала «Going to California». У меня никогда не было девушки, с которой я бы жил, и до Калифорнии семнадцать часов хода, но если бы ты попросила, я бы отвез тебя туда. Ты снимаешь джинсовку и бросаешь ее на заднее. У тебя на футболке огромными буквами написано «Юта. Парк-Сити. США» на фоне сизых контуров гор.       — Лыжи или кино? — киваю я на футболку, разворачивая машину.       — Кино, конечно, — смеешься ты. — Представляешь меня на лыжах?       — Слабо.       — И я.       Мы едем, кажется, что назад. Те же улицы (или просто одинаковые) проплывают мимо. Ты опускаешь стекло и ловишь воздух пальцами. Пух набивается в салон, но потом исчезает, как только мы выезжаем за пределы города. Здесь тополя не растут. Только кукуруза. Поля тянутся, зеленые и блестящие. Дождь был позавчера — еще не успели запылиться. Мили через две ты просто показываешь рукой: мол, давай сюда, — и я сворачиваю на проселочную дорогу. Колеса выдирают куски дерна: тут давно никто не проезжал.       — Ты уверена?       — Ага.       — Если застрянем, сама будешь толкать.       — Твоя малышка не застрянет.       И это правда.       Вскоре я понимаю, ради чего все было затеяно. Холм появляется внезапно, чуть слева. С дороги его не видно. Я не знаю, как ты нашла это место.       — Искусственный, — говоришь ты, распуская волосы. — Вот, блин, башка разболелась.       — В смысле? — я подъезжаю ближе.       — Когда «хвост» делаешь, всегда болит потом, — ты пожимаешь плечами. — Или ты про холм?       — Про него.       — А, ну… — ты немного смущаешься. — Насыпал один землевладелец сто тридцать семь лет назад, хотел дом построить, но не успел. Умер.       — Исчерпывающе.       — Ну, я провела исследование, — говоришь ты как само собой разумеющееся. — Интересно же, откуда тут эта штуковина.       — В библиотеке на тебя молятся.       — Миссис Донахью говорит, что я лучшая посетительница. — Ты складываешь ладони под подбородком и показно улыбаешься. — Прелестно, правда?       — А она видела, как ты читаешь, закинув ноги на стол?       Ты корчишь недовольную мину.       — Еще подушечку принесла, чтоб удобнее было. Пошли, а то скоро кончится.       — Что кончится? Да подожди ты!       Ты взбираешься проворно. Холм оказывается выше, чем я думал. Мы поднимаемся минут пять. Ботинки скользят по траве. Ты пару раз ругаешься, когда крапива кусает тебя за голые лодыжки.       — Что, нужны штаны подлиннее?       — Заткнись, Винчестер.       Я тебя опережаю. Вершина пологая и чистая — кроме травы, ничего не растет. Я подаю руку, и ты цепляешься, забираясь.       — Отстригу, к чертям собачьим, — ворчишь ты, отдувая челку.       — Не надо, — говорю, — мне нравится.       — Успели. — Ты, кажется, пропускаешь мои слова мимо ушей. — Не в ту сторону смотришь. Туда смотри!       Я оборачиваюсь. Солнце, идеально круглое, висит точно над краем холма, и небо за ним прозрачно-голубое — если тронешь, разобьется. Теперь понятно, почему тот чувак хотел тут дом построить. Вид невозможный. Я много где бывал и многое видел, но это постараюсь запомнить.       Ты садишься, скрещивая ноги по-турецки. Срываешь листик осоки и вертишь его в пальцах.       — Получше моих лохм будет, да? Красиво.       Я сажусь рядом, говорю:       — Ты тоже красивая.       Ты смеешься, откидываясь на траву.       — Творишь свои чары, Винчестер, — говоришь ты, взмахивая травинкой, как волшебной палочкой, — что если я засну на сотню лет?       Я склоняюсь над тобой. У тебя карие крапины у зрачка.       — Ты знаешь, как будят принцесс, — говорю. Все та же травинка упирается мне в губы, и я ее ненавижу.       — Не утруждайся. Я еще не сплю.       Ты не в моем вкусе. Не проходишь не по одному пункту. Может, мне стоит убеждать себя чуть лучше?       Мы смотрим на солнце. Оно сдвигается еле-еле, слишком огромное, чтобы подниматься быстрее. Я не хочу уходить отсюда. Ты зеваешь, прикрывая рот тыльной стороной ладони, а потом встаешь и потягиваешься.       — Если закроешь глаза, у тебя будут золотые круги. Попробуй.       — Устала? — говорю я вместо этого.       — Не особо. Спать хочу просто. И я не к тому. — Ты машешь рукой: мол, нечего тут думать о всяком. — Пойдем, может? Почти восемь.       Спуск с холма занимает мгновение. Ты сбегаешь, чуть боком, давя ненавистную крапиву. Я за тобой.       По пути назад ты подпеваешь каждой песне тихо, почти не слышно, иногда только губами. Ветер сдувает тебе челку, и у корней волосы отливают рыжим.       Утро проходит, и я расстроен, что время нельзя затормозить немного.       — Проводить тебя? — предлагаю я, остановившись в квартале от твоего дома.       — Так дойду, — ты открываешь дверцу, — когда принцесса покидает башню, она больше не принцесса.       — Это где такое написано?       — Сама придумала. — Стекло опущено, и ты опираешься локтями на раму. — Только что.       — Я приду в четыре.       — Конечно, — ты улыбаешься. — Носки не забудь заштопать, ведь ты помнишь: никакой уличной…       — Обуви в доме, — заканчиваю я.       — Умница, — говоришь ты. — Увидимся.       Я вижу в зеркале заднего вида, как ты идешь по улице в одиночестве. Пух летит и кажется снегом посреди лета. Я люблю тебя.

***

      В два часа мне звонят. В четыре — я в Бейфилде за сто тридцать миль от тебя. Ты присылаешь мне СМС (в свойственной тебе манере), где все четко и понятно.       «1. Ты сукин сын.       2. Мама считает тебя выдуманным сукиным сыном.       3. Ты упустил самый вкусный покупной вишневый пирог в жизни.       4. Когда приедешь, подожди хотя бы до 10 утра, а потом уже кидай камешки».       Я улыбаюсь.